Воспоминания

Так держится сама собой болезнь покинутости, чем-то странно-мягкая. Из снов, из слуха, из усталости (когда не снег, не шаг, а звук пространство будет мерить между тем и этим) родится силами друг в друге соответствие – и вечер, бездорожье, тишина.

И вся эта наша жизнь болеет покинутостью. Где ты, Мисюсь?

К сожалению, я не успела вовремя разделить любовь к фигурному катанию с крёстной. Впервые я попала на каток к фигуристам уже по работе, сопровождая детей как преподаватель. Ребята уже знали чьи-то имена, названия элементов, а я лишь вспоминала наши разговоры об этом с Наташей. Дети с восторгом объясняли происходящее на льду, выкрикивали все эти «аксели» и «тулупы», но я слышала только голос крёстной.
Мне было радостно от того, что мои же ученики что-то мне объясняют. Но эта радость тут же отозвалась болью в горле и слезами в глазах: крёстная больше не расскажет мне о любимом фигуристе и о том, как он хорош в своём деле. Детям потом пришлось объяснить, что на стадионе это были не слёзы, а просто моя реакция на холодный воздух ледовой арены.

Когда я прочитал строку «ущелье дышит глубоко и щедро», подумал: можно топать дальше. Сколько подобных ущелий я прошёл в своей горотопной жизни — не вспомнить. Но в последних двух строках прочёл: «засим лови как выпадет на сердце грядущий снег как божье вещество» — и понял: из этого ущелья мне не выбраться, и повернул назад. И вот оно: «почти спасаться духом дровяным — как тишина причёсывает нервы — Бог здесь не крайний, но последний…» И почуял каким-то непостижимым усилием авторского провидения: эти строки адресованы мне и только мне…

И тогда я вцепился в строку: «в тебе сказалась странненькость его». Читалось как диагноз, как предупреждение о грядущем смещении моего бытия в пока неведомую сторону… И само бытие уподобилось Ущелью — как и все ущелья, имеющему изначальную высоту, небесный свет и сползающему в горные низы, далее к равнинному покою. Но в стихотворении была ещё одна строка: «смотри на это как со стороны». Пробовал — не получалось… Ущелье оставалось глубоко личным владением, пролегающим через тернии сознания, души и духа; и когда я входил или спускался в него, они открывались мне в своей полноте и ясности. Да, Богу ущелье сие ведомо, и Он любит его и позволяет мне говорить свои сакральные слова, как в строке: «кристаллизуя смысл гостевой».

Однажды автор этих строк попросила меня провести её в это ущелье. Я пообещал, но мы не успели… Она покинула нас, перебралась в мир, где нет ни гор, ни ущелий: «там звёздный грог под сенью Анапурны», и там: «не суть, ни знать, не чуять, каково / возьми об этом из второго скерцо / засим лови, как выпадет на сердце / грядущий снег как божье вещество».

И снег выпал.

Да, Наталья создает любовную лирику, но каждым своим отправленным и неотправленным любовным посланием она подводит итог и собственной жизни, и жизни двоих, и мира в целом, словно создает и смотрит (одновременно!) «последний фильм» – без отрыва, не отводя глаз и сердца, – до последнего слова «конец»:

Теперь сижу, как большой, – под ноль в нулевой ничьей,
Вычеркнутый и чёрный, – как тень, донельзя, до нет.
И мы банкроты ночей, но будет казнён казначей,
И тает луны на нёбе отравленный леденец,
И ты во мне хлюпаешь дверью, так и не вернув ключей.
.................................................................
Такое другое кино. Конец фильма. Конец.

Лаконизм, определенность, четкость, формульность, предельная концентрация смысла в ее афоризмах неизменно отмечены черно-белым юмором, вернее, печально окончательным, ранимо-беспомощным полусерьезом.
Этот смех – внутрь и, во-первых, над собой. Даже общаясь с самым дорогим своим человеком, героиня говорит словно в себя. Стихи уходящие, уводящие, живущие и говорящие вовнутрь, а не наружу. «Я сказал, что вся эта боль – цветочки, и вот она отцвела и теперь застряла в трахее такой барбарисиной». Думаю, основные строки Карпичевой написаны в поисках идеального молчания, понятости помимо слов.

В «этюде» выделяется строка «и птица не заметила стекло». И в подтверждение я каждое утро слышу, как голуби, что гнездятся этажом выше, бьются о стёкла моей лоджии… И утро перестаёт быть пробуждением, и не хочется вставать и смотреть сквозь стёкла на небо — то самое небо, что «шито ледяною нитью, чужое небо с божьего плеча». И внимаешь посланию Поэта: «прочь — иные, прочие, другие»; и утро утратило себя…

Окончательное. Примиряющее. Постбожественное. И, да, это не я его поставила в финал. За это спасибо сами знаете кому.
Считаю его самым земным и самым метафизическим из всего, что написано мною до сих пор. А написано оно было по методу Моцарта. Сразу, вчистую и подчистую, линейнейшим образом, под неслышную диктовку, т.е. снято с неких губ.
Оно диалогично заадресовано (как примерно 90 % того, что я пишу), но в отличие от 90 % тех 90 % оно требует не молчания, а ответа. К финалу даже чуть взбивается в истерике «скажи мне, ну скажи мне, ну ска-а-ажи-и-и» от невозможности ответа.

Таких «неземных» людей, как Наташа Карпичева, очень мало приходит в наш мир. Они приходят дарить свет, напоминать о самом главном. Как камертон, настраивают человеческие души, задают помыслам высоту и чистоту, учат верности таланту. А уходя, никогда не оставляют пустоту...
Наташин бесценный дар нам – ее поэтическое наследие. Невероятный мир, тайны которого нам предстоит разгадывать, но, кажется, никогда не постичь до конца. Остаются и созданный Наташей и Игорем центр «Век», кинофестивали, удивительные открытия видеопоэзии, которая благодаря «Видеостихии» обретает осмысление как новый вид искусства.
...Близится церемония подведения итогов моего любимого фестиваля – первая без участия Наташи. Жду ее с волнением, трепетом и снова ощущаю невосполнимость утраты. Но, без сомнений, «Видеостихия» теперь живет под незримым покровительством своей создательницы. И в память о ней. Добрый след продолжается на земле, сквозь печаль пробивается свет надежды.

Главное, кажется, сказано в «Либретто тишины»: «останется одна забава дорогая, и, догорая, свет оставит нас одних. останемся одни (кто нас оберегает, тот нас не бережёт) – останемся одни. останется одно – идти лечить учёных, учить идти домой потерянных в ночи… оставь прекрасную, как нежность, обречённость…». Все вокруг может гаснуть, истончаться, обманывать, кроме живого стремления к кому-то «потерянному в ночи» по тонкой нити из «неполынных» слов, что прорастают в жизни, а не на бумаге «буковкой на крови». Пусть иногда кажется, будто в поэзии Натальи Карпичевой эта нить (нить к другому) оборвана, и тщетно искать чувство, что жизнь продолжается, тем более вместе, тем более всегда... Тем не менее, она продолжается как раз в стремлении-проникновении в нетленные области жизни-смерти-любви, в поиске последней откровенности, в мучительной жажде чистосердечья. И, конечно, в чудесном ответе «быть или быть», который вовсе не портит «подвопросная», «недоверчивая вера» (В. Павлова) в то, что это возможно.

Не стало НАТАШИ КАРПИЧЕВОЙ, самой удивительной семилепестковой сирени новой уральской поэзии. Трудно представить, как не повезло тем, кто не знал её.

Она уж точно была одной из тех русских Наташ, в присутствии которых то и дело должна была звучать классическая фраза: «Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей...»

Это стихотворение — одно из многих, вошедших в 3-й и 4-й тома Антологии современной уральской поэзии.

Ямбический стих (мой нелюбимый размер). Его почти неоправданная ямбичность в контексте изначально предписанного и прописанного его обитателям анабиоза оправдывается (компенсируется) разве что почти повсеместной чресстопной безударностью. Она позволяет сбросить скорость и не позволяет «отвисание системы».
Все системы зависли.
В стихотворении два образа. Они в его названии. Первый – русалки. Какой-никакой, а образ. Вернее, русалка. Образ (крупный, глазной, сверхкрупный план). И всё, что за ним стоит. Смотри – фильмы, сказки, словари. И всё, чего «вас тут не стояло».
Второй – холодное (то, что называется экзистенцией). Образ чувства. Образ жизни. Образ существования.
Символы. Их здесь много. Но вряд ли их можно заподозрить в полноценности, в настойчивой завершённости. Лучше не тратить время на их добросовестную дешифровку. Но они не для того, чтобы что-то означать, они – чтобы сознание (подсознание, надсознание) скользили по_ним_с_ними_вдоль_них. Они – скользящий средний план длинного, сверхдлинного кадра.
Атмосферный фронт – холод. Холодные текущие дела. Всё текущее. Сугубое голубое. Мытое. Обязательно вода. Не обязательно вода. Вода, какой она может быть в тарковской атмосфере (даже, когда её как будто нет), вернее, между зрителем и тарковским миром. Она – водяная стена. Глухая. Немая. Зрячая. В смысле диоптрическая. Вода неотражающая. Матовая. Текущая. Не текущая. Неподвижная. Нестоячая. Но вертикальная. Растущая. Питающая сама себя. Плотная. Околоплотная. Новая. Стена, которую, пожалуй, не преодолеть. Не потому, что она твёрже тебя. Она всё же вода. А потому, что ты её не знаешь, не узнаёшь, не уверен, что тебе показалось или не показалось. И потому, что она твёрже тебя. Не твоего тела. Чего-то другого. Тебя как кого-то другого.

Наташа — редкий человек на нашей земле, владеющий божественным языком. Это не только система понятий, не речь, не мелодика, не ритм. Это всё перечисленное, но и нечто большее. Всё названное сплавляется в одно смыслом и содержанием. Её стихотворения — прямая речь. Но это божественная, изначальная речь: слова сплетаются и пересекаются, отбивая рифмами ритм, как музыка; живые слова свободно играют смыслом, как будто переливаясь: в утверждении одного порождаются новые смыслы, не теряя утверждённого.
Это божественный монолог, в котором единицы — не слова, а смысловые идеи, которые, передавая суть, озаряют новыми идеями. Такова, кажется, речь небесных сфер, состоящая из всего, что человечество изобрело для самовыражения; при этом — с высочайшей плотностью смысла, но лёгкая, ясная и красивая. Строчки зачаровывают, поражают, вдохновляют и совершенно очаровывают. Откровение без пророчества, вечность и мгновение, гений без безумства. Сплетение парадоксов и прямая ясность, возможность и неизбежность, любовь и рок, сложное и простое, высокое и низкое в органичном единстве.
Как героиня русских сказок, как Василиса Премудрая (она же — Прекрасная), Наташа поражает мощью ума, глубиной чувства, силой слова. И так же она кротка, проста и мудра. И с чувством юмора — как признак нормальности. Как-то я ей сказал, что если идеи для творчества иссякнут, можно писать про русские сериалы. Она ответила, что для этого их смотреть надо.
Наташа создавала некий ореол благословенности в творческом мире города. С её уходом возникла незаполняемая пустота, ощущение, что всё стало слишком плохо: Бог разочаровался в людях и забрал её к себе, окончив благословенное время. Но остались стихотворения, напоминающие о мощи Наташиного дара. Они все великолепны. Но особенно мне нравится «Солнце».

Как-то, листая сборник, подаренный Наташей, я наткнулась на строки, которые словно подсветили ту самую нашу лабораторную тишину, когда мы работали над рукописями: «Забираясь под рёбра небу, колокола / Воздух делают тоньше, временней и отзывчивей / И немного нужней». Вспомнила, как Наташа сидела за соседним столом, склонившись над текстом, и в комнате стояла та самая звенящая тишина, когда воздух становится тоньше и отзывчивей - будто всё пространство вслушивалось вместе с нами. Её сборник «… когда я была большой» (2011) после того разговора открылся для меня совсем иначе - за каждым словом встало её личное, выстраданное умение смотреть на мир глазами девочки, которая «… одна на всем земном хрустальном шаре».

Фильм «Подкова»

Владислав Николаевич Аристов — художник, прозаик и большой любитель гор — вдохновил в своё время съёмочную группу снять о нём биографический фильм. Главным этапом съёмок был поход до важного «места силы» — хижины в ущелье в форме подковы, или просто Подковы. Наташа хотела поучаствовать в паломничестве, но здоровье ей не позволило, поэтому из съёмочной группы были только я с камерой наперевес и режиссёр Игорь Гончаров. Из похода были привезены видеоматериалы и истории о хижине, пребывание в которой оставило значимый след в моей жизни. Через некоторое время я узнал о готовящейся книге Наташи — «Этюды и ноктюрны», на презентацию которой меня позвали и предложили почитать стихи. В попытке найти наиболее близкие и трогающие меня строки я дошёл до стихотворения «Ущелье (ноктюрн)». Абсолютно неожиданно оно передавало дух той самой Подковы и было гораздо более глубоким и проникновенным взглядом на само явление места, в котором я побывал. Это стихотворение и хижина слились для меня в одно тёплое, но по-своему будоражащее воспоминание и о Наташе, и о небольшой самодельной хижине в ущелье.

В своих книгах Наташа показывала душу с разных ракурсов (книги были разные). А душа у нее была бесконечной, как мир, как вселенная. С самого начала уровень ее поэзии был максимальным, и эволюционировать ей было просто некуда. Я помню (по ее же рассказам), что читать она научилась очень рано: папа подарил ей томик Иосифа Бродского уже в шесть лет. Как последнего ребенка в семье, ее, конечно, любили и баловали. При этом она росла очень интеллектуальным человеком (окончила школу с золотой медалью). Учитывая ее дар и то, что Бродский со своей изумительной поэтической формой попал в Наташу так рано, она стала просто жить поэзией. Поэзия заполняла всю ее жизнь.

Когда она дарила мне новую книжку, я обычно прочитывал ее ночью — всю сразу. У меня были чувства, о которых словами рассказать тяжело. Я полностью проникался тем, о чем она писала, как она понимала мир, — это было изысканно, тонко, умно, красиво… и это меня всегда поражало.

Она была бесконечной и, возможно, писала бы до сих пор, будь она жива. Представить, что она исписалась, — такого с ней просто не могло случиться. Другое дело, что писать стихи ей могло надоесть (что случается с возрастом), но исчерпать себя она не могла в принципе — в ней чувствовалась бездна. Когда я читаю ее стихи, они создают образы, которые могут возникнуть только в моей голове: ее особенные фразы, для меня удивительные, сам порядок слов, синтаксис и вкладываемый смысл — все то, что называется восторгом.

Но больше всего меня тронула книга «Кукла Бога». Сильно зацепила. Наташа была человеком, который в своем творчестве всегда казался несчастным. И она искала счастье. Поиск счастья был смыслом ее творчества, ее поэзии. Какое это счастье? Возможно, женское, не знаю — она не объясняла это простыми словами и не давала ответов. Она просто была в поиске чего-то такого, отчего ей было бы хорошо. Этот поиск счастья и был интересен лично мне. Не так важно, как складывалась ее жизнь на самом деле, потому что Наташа жила совсем другой жизнью. Творчество и было ее жизнью.

Чудно и чудно название сборника «Зама понарошку..». Им акцентируется то, чего так мало в книге: детскость, мягкая улыбка, заключённые в слове «понарошку», это просторечие настраивает нас на простое, неважное, неподконтрольное сознанию мышление сердцем, интуитивное выговаривание, а не осознанный поиск слов. Стихотворение на обложке в прямом смысле слова вне, за пределами сборника (как строчка «судьба вызывает на бой» – словно за пределами этого стихотворения). Представить, что его написал поэт, сотворивший «И кому нужно небо…» или «Заставляют мечтать» – очень трудно. Всё равно, что подумать будто строки: «Прижалась к окошку зима понарошку // И шлейф бело-нежный несёт за собой…» – написал М.Ю. Лермонтов или Ф.И. Тютчев.

Первое, что сразу же привлекает внимание в стихах Натальи – и густота, которая к тому же имеет явное формальное выражение. Звуковые и смысловые, морфемные и словесные повторы, тавтологии и плеоназмы – мотивированные и немотивированные, просчитанные или внезапные, появляются в её стихах очень часто.
Во-вторых, для Натальи существеннее не растворить слово, а поместить внутрь янтаря мысли, закрепив вожделенный знак, подтвердив и утвердив его найденную и искомую неизменность.
Третий вариант объяснения – это буквальный перевод слова плеоназм на русский с греческого – «преизбыток». Есть ощущение, что для поэта важнее пересказать (в значении преизбыточно рассказать), нежели недосказать. Повтор, тавтология, плеоназм – это способ усилить смысл сказанного. И это усиление в её художественном пространстве срабатывает лучше, чем так любимые всеми поэтами метафоры, олицетворения, эпитеты и сравнения.
В её текстах мало «неуверенных» вводных конструкций: «Может быть». «Возможно». «Быть может»…». Чаще перед нами выношенные решения, продуманность и окончательность формулировок. Натальина книга – книга парадоксов, неожиданных и странных открытий и откровений, мнений и суждений, резко расходящихся с общепринятым, со здравым смыслом.
Мысль поэта-аналитика работает настолько интенсивно, упрямо, катаржно, нервно, что кажется, будто каждое стихотворение – это сложное уравнение. В нём есть и запись задачи, и свои неизвестные, и поиск значений и смыслов, и решения.
Её уравнение решается здесь и сейчас в режиме реального времени (совместно с читателем) без остановки и без надежды на ответ, некое принципиально невыводимое число ПИ, которое всё-таки зачем-то необходимо найти.

Помню, как она влетает в магазин. И она покупает так… просто, просто до ужаса: какие-то хлеб, сыр, масло. И считает… ей не хватает на масло.
Ещё помню: увидела её на парапете. Это было откровение. Красоты в привычном смысле — ноль: она сидела на каменном парапете и читала.
Красивее? Уже не будет.

Для меня Наташа, как младшая сестрёнка.

Наше знакомство произошло благодаря её старшей сестре Алисе, которая пригласила меня погостить у них дома, в посёлке Бреды.

Тогда мы ещё не знали, что Наташа станет известным поэтом и её проекты объединят большое количество людей по всему миру, затронут струны стольких человеческих душ.

Мои первые воспоминания о Наташе – это, скорее, воспоминания о семье Карпичевых: о мудрых родителях, дружных детях, их уютном доме, родной земле, тёплых весенних денёчках, что я провела с ними. Мы гуляли по цветущим лугам, любовались закатами, много смеялись. Было легко, радостно, тепло и душевно. У меня было ощущение своего родного дома, своей семьи, доброй и принимающей. Бреденские просторы, весенние поля, ветер, ароматы луговых трав, бесконечный горизонт, огненные закаты, и переполняющая дикая свобода внутри! Такая земля рождает свободных, необыкновенных по силе ДУХА людей. Наташа… она такая! «ДОЧЬ САМУРАЯ»!

Наташа того времени, для меня – юность, радость и смех, мечты, торт из зефирок со сгущёнкой, разрисованные руками девчат стены в доме, «Кино», «Алиса», «Сплин», весенние цветущие луга и ароматный ветер.

Таким было первое соприкосновение с Наташей и любимой семьёй Карпичевых.

В 2001-м, когда я поступила в МаГУ на журналистику, Наташа уже была третьекурсницей — взрослой и недосягаемой. До появления журналистов деление студентов на филфаке было чётким: писатели и читатели. Творцы — авторы прозы, поэзии, даже КВНовских шуток — всегда стояли на факультете особняком: их знали все и боготворили.
Нас, первокурсников, традиционно познакомили с литстудией и с газетой «Мой университет». Так вошли в мою реальность редактор Виталий Владимирович Цыганков, руководитель университетского ЛИТО Юрий Фёдорович Ильясов, юная, светлая Наташа Карпичева и многие другие творческие люди, которые до сего дня являются для меня точками света.
Тех, кто приносил в газету поэзию, Юрий Фёдорович регулярно высматривал в университетских коридорах и звал зайти на чай. В редакции вечно стоял крепкий махорочный дым. На рабочем столе, на подоконниках и стульях стопками лежали книги, рукописи, исчерканные листки. В его кабинете я никогда не слышала литературоведческих терминов или конкретных оценок, но чувствовала, что здесь живёт вдохновение. Разбирая принесённые студентом-поэтом тексты, Юрий Фёдорович часто пронзительно, увлечённо, громко начинал читать вслух. Это были стихи студийцев.
О Наташе Карпичевой я впервые услышала именно от Ильясова. Он читал наизусть, а летучие строки юношеской поэзии неслись в распахнутые двери и окна. Узорчатость и образность текстов Наташи, её сложные рифмы и переносы, а главное — так чётко проявляющийся за сложной структурой смысл — озарили меня!
Близкого знакомства у меня с Наташей не случилось, но мы знали стихи друг друга, а это много! У нас были тёплые взгляды и полуулыбки поддержки на конференциях и конкурсах чтецов, общая колыбель всей читающей братии — читальный зал, университетская событийка и общая почва, которую давал филфак. Когда была издана книга Наташи «Разговор с рассветом», я страшно гордилась, что знаю автора.
Сейчас, когда уже нет университета и нашего филфака, Юрия Фёдоровича и Наташи, особенно остро ощущается, что гуманитарный вуз стал для Магнитки эпохой, которой, наверное, не суждено повториться…

Тогда я не осознавала, конечно, с каким ЧЕЛОВЕКОМ свела меня судьба. И не могла взять в толк — как рождаются её стихи, откуда эта боль, безысходность, трагизм… Даже страшно было… Ведь вроде простой человек из плоти и крови, девчонка — откуда всё ЭТО? Откуда-то сверху…

Потом, когда я уже работала, а Наташа доучивалась или была уже аспиранткой (не суть, в общем), её положили в больницу (для жителей Магнитогорска — «трестовскую»), в ревматологическое отделение. Я приходила к ней, и она рассказывала, что в её палату вечером и ночью светит уличный фонарь. И в этом свете фонаря она пишет стихи и написала много, на целую книжку. И хотела назвать эту книжку «От фонаря»… Но такое название не пропустили, и книга была названа «Зима понарошку»… Эта книга и ещё самая первая Наташина книга у меня есть… С её подписью… А на второй написано: «Давай чаще встречаться»…

Как-то я её спрашиваю: «Наташко (так мы друг друга называли всегда — Ноташко и Анько), а ты хоть ешь что-нибудь существенное?» Я-то на маминых харчах всегда к ней в общежитие сытая приходила, только со сладостями. А она тогда как раз с прозой экспериментировала — «Роман с рассветом» писала. Говорит: «Да ты знаешь, когда я пишу, я ни есть, ни спать не могу. Поток идёт, и я не могу прерваться».
Тогда я впервые столкнулась с этой оборотной стороной творчества. Физическое тело уходит на второй план, на первый выходит что-то… Наверное, то самое божественное озарение.

«…И рукопись не горит» — Н. К. остаётся во мнении, провозглашающем сию, казалось бы, тривиальную, но незыблемую концепцию… И в том же «Либретто для» она полагает, «что кажется Бог собирается, три — три — три, четыре пришлось не к слову». Как горят рукописи — я тому свидетель, ибо самолично сжёг, можно сказать, ритуально (на вершине горы Мохнатой) тетрадь рукописей поэм, написанных в пору, когда «в тебе навигации — ноль, а рехнуться — льзя». И Бог (пусть сказано будет не к слову) махнул на сие, да и на меня, десницей… И ещё в «Либретто для» есть несжигаемые слова: «Храни тебя, Боже, в холоде головы».

24 января 2026 года открылась выставка, посвященная памяти Наташи. Живопись не словесное искусство. Хотя она очень его любила. Довольно долго вместе со свой подругой Анной Наташа вела в контакте сообщество «солЬ водЫ». Эпиграф его: «Искусство — ложь, которая делает нас способными осознать правду» (Пабло Пикассо). Там были посты с картинами Пикассо, Шагала, других художников, прекрасные фотографии, привязанные к словам и музыке. Она понимала слово очень объемно. Оно было для нее и музыкой, и кино, и картиной, и воздухом... Главным близким другом, самой жизнью и вечностью. Богом. И абсолютно понятно, что слово Наташи останется и будет жить. Но наша задача помочь жить Памяти.

Наташа любила удобную, ярку обувь и синюю тушь, а однажды она сменила причёску, которая вдохновила меня на смену имиджа, а многие наши коллеги стали красить ресницы в синий цвет.
На работе Наташу знали как безотказного, ответственного, талантливого, добросовестного и трудолюбивого человека.
Говорят, что человек жив пока о нём помнят. Наташу будет помнить каждый, кто был с ней знаком, я буду помнить её всегда.

Когда болезнь немного отступила, Наташа продолжила работать в кабинете при кафедре литературы ХХ века. Начала писать кандидатскую диссертацию под руководством А. А. Торшина.
Однажды мы встретились с ней утром перед занятиями.
— Вы знаете, — сказала Наташа, — я сейчас увидела, что стены нашего университета дали трещину…
Господи, пророк ты наш… Не прошло и десяти лет после этих слов, как университет исчез — в самом прямом смысле. И вот теперь нет вуза, нет и Наташи.