Кожемякина Екатерина

Я волновалась ей писать. Мне сказали, что можно прочитать стихи на презентации новой книги «Книга рыб».

На выбор – два текста: «колыбельная» и «жизнь». И в моей душе почти сразу заплескался этот золотой карась, принесенный с рыбалки живым, веруя в жизнь. Которая утекает… А та осень такая светлая была, такая новая – первый курс студенчества, первая любовь, первая любимая книга стихов. Вся, целиком. Рыбка-кабачок неслась на нерест, а Книгу рыб, я пронесла (провезла поездами, проплакала со сна, проговорила, стуча зубами) с собой через такую разную свою юность. И такое это было благо – читать Наташино. Соленое и золотое.

Так держится сама собой болезнь покинутости, чем-то странно-мягкая. Из снов, из слуха, из усталости (когда не снег, не шаг, а звук пространство будет мерить между тем и этим) родится силами друг в друге соответствие – и вечер, бездорожье, тишина.

И вся эта наша жизнь болеет покинутостью. Где ты, Мисюсь?

«как несёт нас в пригоршне боженька…»
театральный свет, бархатная коробка сцены, а над ней – экран, весь из желтых книжных страниц.
«… да как прольёт»
музыкант роняет шарики клавикордовых звуков: та, та, та.
«тонкий воздух ломают пальчики, как первый лёд»
Она волнуется, голос, как скрипка, – немножко нервно и хрупко. Нет, не скрипка, тише, сложнее. И глубокая линия между бровей задумалась о чем-то своем, о чем-то ее.
Не спеши расставаться со временем, душа, но побудь еще немного, в памяти, в черной коробочке света, в та-та-та, Наташа, а кто тебя поймет?