Воспоминания

Наташа — как мерцающий волшебный свет. Для меня это человек невероятной и непостижимой глубины. Я не знала другой такой личности: она была выше земного банального уровня, при этом всё понимая о «сути бытия» и природе людей.
Каждая встреча с ней несла «радость общения» и «эстетику момента» — это всё про неё. В ней было редкое для наших дней качество — Внутренний Аристократизм. И всё это в полной мере отразилось в её стихах.

Моё соприкосновение с Наташей произошло через текст и голос. Когда я впервые открыла её стихи, они показались мне несколько странными, временами — отталкивающими, будто между строками стояла плотная завеса. Но именно это ощущение потом не отпускало. Под слоями метафор и сравнений чувствовалась глубина, которую совсем не хотелось разгадывать умом — в неё хотелось провалиться.
Каждое стихотворение, которое я читала и записывала, становилось загадкой. Мне было важно не «отыграть» какое-то чувство, а услышать его: что происходило с человеком в момент письма? Из какой тишины или боли рождались эти строки? Я сердцем выбрала нейтральную интонацию, способную отразить уважение к автору и слушателю. Хотелось не навязывать своё, а оставить некий зазор — пространство, в которое каждый войдёт по-своему.
Для меня эти стихи — не ответы, а приглашение к внутреннему диалогу. И, возможно, именно в этом я почувствовала живое присутствие Наташи.

Встреча с Натальей Карпичевой была короткой, но запоминающейся. Всё произошло двенадцать лет назад на литературном вечере, посвящённом Всемирному дню поэзии, который проходил в лицее при МаГУ. Со своими стихотворениями выступали студенты, лицеисты и приглашённые гости — известные поэты. Одной из них была Наталья.
Я много слышала о ней до этого дня, но никогда не видела. Мне хотелось самой посмотреть на неё, убедиться в её бесспорном таланте. И я не ошиблась. Это была симпатичная девушка с незаурядной внешностью, но её декламация затронула меня до глубины души. Сама манера, голос, интонации при чтении собственных стихов были свойственны лишь Наталье Карпичевой. Это была добрая, искренняя поэзия, вызвавшая во мне светлую грусть».
А из ее последних стихов мне особенно близки эти сточки:

«Перекликаясь с вечно простуженной тишиной
Со старого пирса, - и весь опор, и точка, - светлым – светла
Радость твоя, так и живёт, - вся, считай, до одной, -
Дальше и выше простого тепла»

Наташа не любила в людях стандартность, линейность мышления. Шаблон — это не про неё. Люди, которые к ней притягивались, в каком-то смысле всегда были необычными. Ей категорически были не по душе те, кто, ничего из себя не представляя, мнил себя кем-то. Таких она избегала, а если уж приходилось с ними общаться, то старалась свести дело к минимуму.
Благодаря Наташе я познакомилась с городским бомондом: актёрами, поэтами, художниками, музыкантами. Талантливых людей она притягивала к себе как магнит.
Помню, как я снималась в массовке фильма «И некуда падать звезде», который снимал Игорь. Тёплый вечер. Поздний уже, темно. А на набережной — народ. И стар и млад, знакомые и незнакомые. Свечи горят. Люди все улыбаются, шутят, ищут способы уберечь пламя от ветра, чтобы свечи не потухли. Тёплые люди. И Наташа улыбается. Незабываемая атмосфера.

Я читала Наташины стихи вслух. Я вообще люблю читать вслух. Моя дочь пришла на кухню попить — и осталась. Села мне под ноги и заслушалась. Она ещё мала, ей всего восемь. Это рано для Наташиных стихов. Спрашиваю: «Что ты поняла?» Она смотрит на меня своими глазищами и говорит: «Я не понимаю, но слушать могу бесконечно. Это классно звучит. Если бы люди были птицами, они бы так и писали!»

Наталью Карпичеву я впервые увидел в ныне уже не существующей Библиотеке им. М. Люгарина, на одном из заседаний литературного клуба. Это были "десятые двухтысячные" - 2011 или, может быть, 2012 год. До нашей первой встречи я много слышал о Наталье (и всегда - как о выдающемся Поэте, большом Мастере слова), читал отдельные ее стихи и заранее представлял себе величественный, практически недосягаемый образ. Поэтому, увидев на том заседании вместо Императрицы скромную, молчаливую, задумчивую, улыбчивую девушку, был, конечно, приятно удивлен.
Спокойствие, рассудительность, ироничность и доброжелательность — вот то, что я почувствовал в ней (и в чем впоследствии, при более тесном знакомстве, ничуть не разуверился). Наши встречи с Натальей до 2018 года, когда я наконец официально присоединился к Союзу российских писателей и получил право посещать заседания клуба "Девять первых", были крайне редкими, а личное знакомство сводилось практически к "шапочному". Я читал все ее книги - и те, что вышли ранее, и выходившие "в моменте": многого не понимал, многому завидовал - но, в любом случае, ясно видел путь настоящего Поэта, осознавал присутствие выдающегося Мастера. И ничего не изменилось после 2018 года, когда встречи и общение с Натальей Карпичевой стали более частыми и чуть-чуть более тесными (в ее ближний круг я, конечно, никогда не входил). Все та же спокойная доброжелательность, ироничность, умные глаза и глубокие, все более и более сильные стихи - от года к году, от книги к книге.
Я уже отмечал ранее и добавлю снова: мне кажется, она хотела общения с людьми не через призму ее творчества - хотела, чтобы ее воспринимали просто как девушку, приятеля, человека - не как выдающегося литератора своего (и не только) времени. Все эти "О, смотрите, это же та самая Карпичева!" тяготили ее. Она была Человеком ничуть не меньше, чем Поэтом. Но после того, как ее не стало (а стихи - остались), понять первое, видимо, будет гораздо сложнее, чем второе.

Она - океан. В нем, и чудовища, и зарождение жизни.

Трудно сказать, какое время года нравилось Наташе больше. Мне кажется, она была из тех, кто любил мир в любой сезон. Если судить по творчеству, то кажется, что в нём больше зимы и весны. Но тут не про любовь к сезонам — скорее, про образные баталии: смерть и воскрешение, умирающее и оживающее.
А гуляли мы с ней точно всегда: помню её и в лёгком сарафанчике, и в ярких шапке и шарфе, связанных её сестрой Алисой.

Наташин талант всегда был обременён грузом нездоровья. Однако она никогда не акцентировала внимания на том, что её мучают боли. Хотя и не скрывала: приходится сидеть на обезболивающих и проходить гормональную терапию.
Помню, как я навещала её в больнице. Очень у неё тогда был печальный период. Она жаловалась, что окна смотрят аккурат на морг. Её это очень угнетало. Мы с ней в этом похожи: зацикливаемся на подобных деталях. Сборник, который вышел спустя какое-то время, тоже был довольно мрачный, на мой взгляд. Ещё не забуду, когда Наташа попала в реанимацию. Как гром среди ясного неба… Я тогда очень напугалась. Когда её перевели в общую палату, мы нагрянули большой (для послереанимационных пациентов) компанией: я, Таня Таянова и музыкант Альберт Губайдуллин. Я принесла ей тёплое картофельное пюре, кормила с ложечки, а потом зашла строгая медсестра и сказала, чтобы мы не давали горячую еду — это опасно. И я напугалась ещё больше.
А про последнюю болезнь я вообще ничего не знала. И от этого мне очень горько. Почему? Зачем? Как так? Нет ответов на эти вопросы. Но они стоят в голове и не уходят.

Однажды в перерыве между обсуждениями очередной главы коллективной монографии мы разговорились. Наташа очень спокойно, без тени жалости к себе, рассказала о своей семье, где уважали личное пространство, о том, как рано ушли родители. А потом о больнице, где обострился ее поэтический дар. Слушая её, я вдруг поняла природу той удивительной глубины, что звучит в её строках: «Мое внутреннее «ты» протестует / И не хочет уходить восвояси». Это внутреннее «ты» - тот самый голос, который она расслышала в тишине палаты, - и стал её главным собеседником на всю жизнь.

Три блока стихов про Анну земную и небесную… По первом прочтении предположил, что Анна — плод своевольного воображения и тоскующего томления по небесному существу, обитающему в уделах Святого Духа. И, может быть, Анна и есть та святая, ниспосланная Им поэту как Покров Богоматери для верующих и любящих Её… Меня почему-то не зацепило слово «мама», мелькающее в потоке земных и небесных строк. Но когда мне поведали, что Анна была земной мамой Н. К., строки из сборника «Электрум» наполнились земной дочерней любовью и вселенским страданием поэта: «Небо держится лишь на сломанной пуговице луны», «И твоей тишиной молчит», «Будь моей молитвой, Анна, когда не найдётся слов», «И вот вхожу, и дважды тот же свет — И свет стоит… и только Анны нет». Как знать, когда-нибудь жизнь земная сомкнётся с бытием небесным порталами любви и духовной гравитации, и стихи про Анну окажутся первой пробой подобного соития…

Читаю стихи Наташи Карпичевой на микрофон. Читаю как прозу. Озвучиваю каждое слово отдельно, завершённо, осмысленно — такова поэтика Наташи в моём восприятии, по моему духовному наитию. Она пропитана пока ещё неведомой первозданностью, какой-то иной органикой, иной чувственностью — вспышками пока неуловимых откровений.
И возникает осознание рождения прасмыслов, и глубже — праистины. Я пока ещё полагаю, что это пресловутое «пра» не было присуще бытийному видению поэта здесь, среди нас. Но слитки её логоса — это новая логия, новый спин слова, а следом и смыслов, когда слово, произнесённое, уже не исчезает бесследно, а будет услышано и обретёт живую сущность и голос.

Наташа любила удобную, ярку обувь и синюю тушь, а однажды она сменила причёску, которая вдохновила меня на смену имиджа, а многие наши коллеги стали красить ресницы в синий цвет.
На работе Наташу знали как безотказного, ответственного, талантливого, добросовестного и трудолюбивого человека.
Говорят, что человек жив пока о нём помнят. Наташу будет помнить каждый, кто был с ней знаком, я буду помнить её всегда.

С Наташечкой Карпичевой мы знакомы словно целую вечность, потому что я даже не помню день нашего знакомства в Центральной библиотеке (Наташу перевели к нам работать из «Люгаринки» в 2020 году). Вначале Наталья казалась мне закрытым человеком, но с каждым днём она раскрывалась все больше и больше. Мой «нежный цветочек» оказалась очень тактильной подругой, которая всегда была готова поддержать, позаботиться, посоветовать, обнять. Она любила юмор и часто улыбалась, ее шутки были острые, сатирические, наполненные глубоким смыслом. Наталью часто можно было увидеть в задумчивом состоянии, она могла внимательно выслушать проблемы каждого и дать нужный, но не лишенный юмора совет, а после сказать: «Аленушка, ну я же говорила».

Я гуляла мимо библиотеки со второй дочкой. Я ещё не знала про дочку, а Наташа уже знала — и просто нежно коснулась меня, уйдя болтать с Маргаритой Викентьевной.
И вот она стоит у окна. Тонкая, как осока. Не плачет, дышит так, что маленькая грудь не поднимается. И я ухожу. Ухожу и курю, а она не курит — и просто пальцами впивается во что-то… Не помню. Я обнимаю её просто как человека. Просто руку кладу на лицо.

Помню, как она влетает в магазин. И она покупает так… просто, просто до ужаса: какие-то хлеб, сыр, масло. И считает… ей не хватает на масло.
Ещё помню: увидела её на парапете. Это было откровение. Красоты в привычном смысле — ноль: она сидела на каменном парапете и читала.
Красивее? Уже не будет.

Хочу и могу помнить, ЧТО, но всегда есть риск забыть КАК. Как она это делала, как говорила... В речи живой, тем более речи поэта, так много спонтанности и нерасчетливости простого дыхания, призвуки, обертоны, нюансы, полутона, тихие и громкие паузы, сбивы на шепот и смех, много всего… А еще в повседневном простом диалоге так много встречи, присутствия, включенности, внимания. О, она умела включаться как никто, и всегда была внимательна к главному в собеседнике. А главное что? Ну, конечно же, как у Наташиного «Моря» - глубина.
Помню о тех, кого не считала талантливыми, она говорила «до ужаса однозначный», «однодонный», считала, что «если у человека собственной глубины нет, то её ничем не компенсируешь: ни образованием, ни чужим опытом». Как-то, взгрустнув, сказала: «Честно завидую тем, кто может нарисовать только прямыми линиями и жизнеспособное (по крайней мере, сомнений у них нет, а, значит, так оно и есть). А тут всё (даже любовь) сквозь какие-то призмочки, зеркалки. Однажды на втором курсе отрабатывала трояк за контрольную по латыни, сделала "работу над ошибками", но оказалось, что и её сделала не без ошибок, и мне ее снова вернули, тогда я написала "работа над ошибками работы над ошибками". Как-то вот так, что ли, выходит всё время...» Как видите, не только к однозначным и «однодонным», к себе – такой многоярусной и сложной – была она строгой. Я ответила шуткой: «Хвала тем, кто не сомневается, не ошибается, не сходит с прямой и не уходит за горизонт. Не знаю, какое там у них счастье, наверное, тоже прямое, но в их радуге меньше цветов, ее ж особенно богато только "сквозь слез" рассмотреть можно. А прямые не плачут. Они все больше – проповедь да наказ». «Неоднодонных» и «непрямых» она любила, понимала, приближала, прощала им многое, слушала, помнила.

Когда в мае 2025 года Игорь позвонил и сказал, что Наташа умерла, я долго, часа четыре, не меньше сидела и смотрела в абзаковское небо. По нему так же неспешно, как она выходила тогда в больничный коридор из палаты и потом возвращалась в нее, держа подаренного мной клоуна в руке, плыли облака. И как бы они ни меняли форму, как бы ни рассеивались, как бы ни исчезали насовсем, я все время видела, находила, чувствовала в них ту первую улыбку Наташи. Она и сейчас в моей памяти так улыбается.
Вот только чтобы точно определить это легкое движение губ, надо быть поэтом, умеющим, как она, доставать потаенное и еле уловимое из неведения и абсолютной немоты.

PS
В детстве моей самой любимой игрушкой был клоун. Олег Попов, кажется, стал прообразом этой игрушки. И тогда (год не помню), когда Наташа лежала в больнице, схватив дома первое, что попалось на глаза, чтобы везти ей, я на самом деле взяла то, что будет потом довольно долго между нами. Искренность. Говорить, писать, делать друг для друга что-то самое главное из таимого, из глубины, из самой первой и единственной правды.

Мы были обе — две девочки в Союзе писателей тогда. Кто мы? Враги? Друзья? Я старалась не оценивать. Я всегда считала себя «после Неё» (правда, не смейтесь)… И потом — после Неё, когда научилась делать своё.
Помню, мы спорили. Я просто открыла рот. А она так аргументировала, что я закрыла его надолго.
Я очень её боялась, если честно. Она была вся из света и голоса. И такая… Как бы сказать — выдержит всё на свете. А я тогда на неё смотрела, и её лицо было какое-то светлое и очень нужное.

Сначала в голове бьётся, пульсирует беспокойная, эгоистичная мысль: «А кто же теперь нам будет писать твои стихи, Наташа, кто?!» А потом… Потом приходит осознание масштабности утраты… невосполнимой утраты.
И не только для Магнитогорска и уральской литературы, но и для всего большого сообщества поэтов и режиссёров, которых объединила «Видеостихия». Каждый, кого она озарила своим светом, стал наследником этого света. Её книги, снятые с её участием фильмы и сам фестиваль видеопоэзии стали частью её большого наследия. И это очень верно и важно, что организаторы приняли решение присвоить «Видеостихии» имя её создательницы — с 2025 года фестиваль официально носит имя Натальи Карпичевой.
Оглядываясь назад, я благодарна тому неожиданному письму от Наташи, которое читала когда-то за утренним кофе. Оно не только открыло мне дорогу к участию в новом интересном проекте, но и — что действительно бесценно — подарило встречу с удивительным человеком.
Я поступила в «школу чувственности» яркого, самобытного поэта, который учит слышать сердцем.
Всё конечно, но всё продолжается. Её больше нет с нами… но в каждой строчке, что она написала, по-прежнему сияет та самая редкая жемчужина, которую она вырастила с такой любовью и вдохновением. Её творческий путь продолжается в наших воспоминаниях и в словах, которыми мы будем говорить с собой и с Богом.
И помните: «Слово останется. Только оно одно…»

Её стихи — целебная боль. Она ранит, но и лечит. Пустота за ней полнится чем-то «сверх». Её стихи — больше чем просто стихи. Она — это ветер и свет. Это солнечные лучи, преломлённые через призму боли.
Она была светом: не ярким и ориентированным. Она была светом-маяком.

У меня есть ощущение, что с миром что-то происходит: какой-то раскол, трещина. Я подумала, что есть люди, которые закрывают эту трещину собой — приносят себя в жертву ради того, чтобы жило человечество. Есть выражение "адвокаты человечества": Бог прощает нам всё, если находит хотя бы одного праведника. И Наташа — она из них. Бог может многое простить нам только потому, что на земле была Наташа: она защищала нас и закрывала собой этот страшный разрыв, существующий в мире. Так всегда бывает: если ты истинный поэт, трещина мира проходит через твое сердце.
Что дальше? Есть выражение: "Жизнь кончилась и началось житие". Это о нас».

Слова, сказанные на поминальном обеде Наташи (на 3 день после ее ухода).

Я помню: шла в нашем вузе, и навстречу мне — Наташа. Я про неё тогда знала. Пиетета никакого: я и она, обе авторы. Но на меня волна такой мощи хлынула, что я пошатнулась. От женщины, которую никогда не заметишь. Она сияла.
После мы видались время от времени. Она — холод камня, если тронешь её извне. Она сияла и чуяла каждого. Её первая любовь пережилась, а вторая осталась.

Наташа после операций последние годы ходила в корсете, иногда казалась, что только он и удерживал её хрупкое тело на этой земле. Но был у Наташи корсет и более мощный – её поэзия. Сочиняя, она словно выстраивала себе духовный каркас, удерживала себя в том состоянии, которое казалось ей достойным для жизни в этом мире. Мне кажется, Наташа и писала для себя – писала, чтобы быть!

В минувшем году в российской словесности, в поэзии, появилась строка: «Русский язык ворочается в русском небе». Появилась дважды в стихотворении Н. К. под, казалось бы, неподобающим названиием — «Ещё цветочки». Первый раз — «не помещаясь под детское одеяло», второй — потому что «звёзды считают» и они «слетают». Я бы не отнёс подобное к игре парадоксов, которой автор не чурается, добиваясь удивительных словообразов для неведомых читателю сущностей и понятий… Да будет сие так…

Но я о СТРОКЕ, о её несомненно провокативной национальной суверенности, вложенной в понятие-определение «русское небо». Мы осознаём, что оно даже не метафорично, и в этом плане его можно оспорить и даже не принять… Но когда в нём начинает «ворочаться русский язык», вспоминайте небесную поэзию Пушкина и Лермонтова («В небесах торжественно и чудно, спит земля в сияньи голубом»), Есенина и Рубцова («Ранних звёзд мерцание»), Фета и Заболоцкого («Пунцовое солнце висело в длину, и весело было не мне одному»), Анненского и Маяковского (о звёздах, которые зажигают те, кому это нужно). Вспоминайте народные русские песни поднебесного звучания; вспоминайте молитвенные песнопения церковно-монастырских хоров от Крыма до Соловецких островов, от Валаама до маяка на мысе Дежнёва…

Но вернёмся к строке, к её совсем не эпическому слогу. К слову, которое скорее из лексикона для тяжеловесных, массивных понятий — они, как правило, «ворочаются» в замкнутых контурах. Но не наш русский язык: многослойный, гибкий, живучий в самых запутанных состояниях; язык трудяг и поэтов, стариков и детей, язык более земной, нежели небесный. В небесах ему тесно — вот он и «ворочается».

И последнее, хотя с него начинается стихотворение: о «цветочках» так говорят, не сомневаясь в «ягодках» впереди. Это о грядущем русском языке, о его нарастающей мессийности в общении не только разноязычных народов, но и обычных людей, человека с человеком: «когда ты идёшь выносить вести, взвешивать север, вынашивать юго-запад».

И самое последнее: думаю, этой строкой автор войдёт в анналы русской словесности…

Несмотря на болезнь, в последние месяцы Наташа продолжала ходить в библиотеку. Я ни разу не слышала от нее слов о том, что ей плохо. Мне казалось, ей не хочется говорить об этом. Заходя к ней в кабинет, я старалась вести себя, как обычно. И она по-прежнему осеняла меня своей удивительной улыбкой, преображавшей её болезненно бледное лицо. До сих пор поражаюсь, сколько внутренней силы в ней было и сколько терпения…

Мне не нравится говорить о том, что Наташи с нами больше нет. Потому что для меня она есть. Просто не здесь, но где-то обязательно есть. Я так чувствую. От неё мне остался лишь сборник стихов, подписанный красивым каллиграфическим подчерком. Открываю его и мысленно вижу Наташу…

Войти в обитель стихов Натальи Карпичевой — значит отказаться от привычной оптики. Здесь «время как пространство — нелинейно», прошлое наслаивается на настоящее, образуя ту самую геологию души, где каждый слой просвечивает сквозь другой. Здесь ушедшие не исчезают бесследно — они остаются «на дозвонах», в междугородних гудках памяти; здесь Бог может оказаться «полупроводником», а ангел — «хранителем архивных дел», накалывающим мятный лёд для коктейля из времени и вечности. И во всём этом — не игра в модернизм, а отчаянная, единственно возможная попытка сказать несказанное.

Игорь Гончаров в предисловии к «Этюдам и ноктюрнам» заметил: каждое слово у Карпичевой — «что гигантская воронка, естественно втягивающая в себя все промежуточные, а иногда и соседние смыслы и толкования, оставляющая на месте, зарезервированном на сантиметре бумаги, сияющую голубую бездну». В эту бездну и предстоит шагнуть. Не боясь глубины. Не требуя ответов. Просто доверившись течению.

В «этюде» выделяется строка «и птица не заметила стекло». И в подтверждение я каждое утро слышу, как голуби, что гнездятся этажом выше, бьются о стёкла моей лоджии… И утро перестаёт быть пробуждением, и не хочется вставать и смотреть сквозь стёкла на небо — то самое небо, что «шито ледяною нитью, чужое небо с божьего плеча». И внимаешь посланию Поэта: «прочь — иные, прочие, другие»; и утро утратило себя…

Едва успеваю вглядеться в стихи Наташи, как в меня начинают бить молнии отдельных строк: «жить-то как хочется, гос-по-ди», «яблоки, облаки – словно не умирать», «а почему мы получили «смотрено»? (и кем?)», «еще немного вариаций рая, и до Его востребования», «искомый – иском». Потом, все-таки вглядываюсь в стихи сборника пристальней и вижу… ба! Пушкин, Лермонтов, Ахматова и Тарковский. Не прямо, конечно – не в виде цитирования, но очень накоротке, как то, с чем живешь постоянно, во сне и наяву. Все старые (и вечные) русские знакомцы, они здесь: «из тени в свет перелетая», «и скучно, и грустно», и «когда б вы знали из какого сора», и «печаль моя светла»… Разлитое везде в русской классической поэзии очень личное, интимное общение с Богом и Его миром, – вот что переполняет Наташины стихи.

Одновременно стихи Наташи похожи, как ни странно, на черно-белое оттепельное советское кино (хотя чего там странного? – Дух Святой дышит, где захочет), – это и задает ощущение своего, родного, нашего. Там еще много чего есть, в этих стихах, естественно, но вот это – пронзает. И хочется читать, и читать, узнавать, вспоминать и охать от замершего под ложечкой дыхания в момент невесомости на качелях во дворе своего раннего детства… Прямо как в этих стихах: «И пока еще не зарос, Бог тебя в родничок целует, как в последний раз, навсегда».

Н. К. появилась в нашем городе, покинув свою мини-родину — поселение Бреды. Я проезжал через это селение, будучи студентом по призыву «Даёшь целину!», и ничего не могу вспомнить об этом посёлке, ровно ничего… Только «бредовый» юмор целинной братии в его адрес… А сегодня, странствуя в поэтических новациях Н. К., пытаюсь обнаружить в них нечто «бредово-брединское» и, кажется, нашёл — «Ноктюрн искомый».

Прочёл ноктюрн не один раз и каждый раз дивился несвойственной Н. К. подлинности в описании сцеплений бредово-брединского осколка мира сего. Это и «сухожилия клёна», и «у входа в шторм скрипят его слова», и «осколки небосклона»; это и «дождь, и воздух, и человек — ещё не жанр»; это и словно списанные на пленэре «естественная тьма и холодный свет»; это и совсем брединское — «печаль в твоей полынной голове». И наступает провидение: «сквозь ночь пейзажа из пустыни комнат, в одном замесе с глиной и, не страшно, если некуда, искомый — иском». И Н. К. нашла, и мы, её читатели, тому свидетели…

Ещё один стих, в котором последняя строка напомнит читающему о его обречённости появляться на территории поэзии временным странником, жаждущим исхода в прозу: в её речевую сказанность, в узнаваемость формы и смысла, в её риторику на любой вкус. Стих называется «Душа», и последняя строка: «до последнего взгляда вниз». И взгляд этот и есть предел пресловутого полёта души, заплутавшей в тени «одуванчикового парашютика»; уже беспамятная, поникшая душа, отлучённая от веяний мировой души… Чья душа? Что знает о ней автор?

Диагноз, поставленный в брединской больнице, слава Богу, не подтвердился. Но состояние оставалось тяжёлым: жуткие, непрекращающиеся боли в суставах не позволяли ей даже подняться с постели без обезболивающих.

Однажды я спросила её:

— Натусь, может, пойдём в церковь?

Тогда я и узнала, что моя девочка даже не крещёная. На предложение покреститься она ответила без промедления:

— Да, пойду. Я хочу…

Было морозное январское утро. Мы поехали в храм в посёлке Агаповка: там всегда спокойно, мало людей и всё как-то по-настоящему. В тот день в таинстве участвовали только двое: Наташа и маленький ребёнок. Когда всё закончилось, я увидела на её лице тихую улыбку. Яркое зимнее солнце отражалось в её глазах.

У выхода к нам подошла женщина, служившая при храме. Она взяла Наташу за руку и, заглянув в глаза, тихо произнесла:

— Теперь, дочка, тебе легче будет…

Так у неё появился Ангел-хранитель. И я знаю: Наташа не раз обращалась к Богу, когда становилось совсем плохо. И Он не раз на руках уносил её от смерти.

Как быть? Прочитать — и забыть, перечитать — и не вспомнить, отречься от прочитанного-перечитанного и всё же вернуться к отдельным словам, не имеющим склонности к суициду. Ведь строка о бессмертии не обезличена, ибо «всюду жизнь», и в ней следует как-то удержаться, хотя бы на ногах — «земля-то поперёк высоты лежит».

И я захлебнулся этим «новым чувством» бесстрашного безумия, когда «воздух, вокруг которого не обойдёшь, скручен и вычищен не пространства для». Знакомые, пережитые слова, но здесь, в «новом чувстве», они раскачивают твоё сознание — повторюсь — бесстрашным безумием… И я пытаюсь представить, что произошло с поэтом, ибо она и есть «драматург, который курит в своей непроветриваемой голове». И я решил ещё раз прочитать и забыть, ибо «новое чувство» может оказаться совсем не чувством, а бегством в мнимое бессмертие, когда «всюду жизнь». Но слышу сигналы тревоги.

В Санкт-Петербурге вечер памяти Наташи предложила сделать Шейла Алекс. Я согласилась. До этого момента я вообще не знала Наташу. Я прочла подборку её стихов, которую скинула Шейла. Все они были как мутное стекло — нет, стекло, обточенное морем, я бы сказала. Мы в детстве любили смотреть через такие стекляшки. Через них реальность преображается, становится определеннее, облекается в смыслы... В общем, мне понравилось. И мы сделали вечер памяти.

Можно было бы подумать, что всё на этом. Но, наверное, спустя полгода мне в ВКонтакте попалась Наташина страница. И я нырнула. Я прочла такие стихи... с «вязаными глазами», где «воздух крестит по контуру рюкзака», с теми самыми смыслами и образами, которые витали тогда. Те смыслы и образы, которые надо было передать, — и она передала. О, как красиво она передала! Поэта легче всего узнать по переданному состоянию. Мы все описываем одно и то же. И вот она это видела, чувствовала, описывала так изящно и уникально.

Я познакомилась с Наташей после её смерти. И это лучшее доказательство того, что она жива. Спасибо тебе, Наташа, за целый мир

Фильм «Подкова»

Владислав Николаевич Аристов — художник, прозаик и большой любитель гор — вдохновил в своё время съёмочную группу снять о нём биографический фильм. Главным этапом съёмок был поход до важного «места силы» — хижины в ущелье в форме подковы, или просто Подковы. Наташа хотела поучаствовать в паломничестве, но здоровье ей не позволило, поэтому из съёмочной группы были только я с камерой наперевес и режиссёр Игорь Гончаров. Из похода были привезены видеоматериалы и истории о хижине, пребывание в которой оставило значимый след в моей жизни. Через некоторое время я узнал о готовящейся книге Наташи — «Этюды и ноктюрны», на презентацию которой меня позвали и предложили почитать стихи. В попытке найти наиболее близкие и трогающие меня строки я дошёл до стихотворения «Ущелье (ноктюрн)». Абсолютно неожиданно оно передавало дух той самой Подковы и было гораздо более глубоким и проникновенным взглядом на само явление места, в котором я побывал. Это стихотворение и хижина слились для меня в одно тёплое, но по-своему будоражащее воспоминание и о Наташе, и о небольшой самодельной хижине в ущелье.

Крыктытау и Карасыер — горный хребет «разделяющий» и ущелье «Чёрная корова». В самом узком створе ущелья, сжатом скальным бастионом «Аннапурны» с запада и гранитной «подковой» с востока, скрытно внутри «подковы» встроена хижина…

С первых дней моего появления в ней она обратилась в обитель для духовно-сокровенных бдений и творческих зачатий, и сие вершилось и длится вот уже больше трёх десятилетий… И всё — в самостийном авторском эготизме о сакральной заповедности «царствия подковы». И вот вычитываю в стихе Н. К. «Ущелье (ноктюрн)» строки: «звёздный грог под сенью Анапурны — почти спасаться духом дровяным — как тишина причёсывает нервы — Бог здесь бывал не крайний, но последний — ущелье дышит глубоко и щедро — грядущий снег как божье вещество».

Читаю и осознаю, что в этом каскаде строк разом пульсируют и дышат все мои долговременные и пространные скитания в этом горном чертоге. Я погружаюсь в «подкову» стиха, очарованный слитностью суверенного пространства и времени в этом странном и непостижимом «засим», начинающем исполнение «ноктюрна»…

Когда читаешь строки: «а потом они вдруг в полный рост / или пишут на тот этот свет / стишины направляю вопрос, / прогибающийся под ответ», — то видишь, слышишь, чувствуешь в остатке — «если небо вытянуть из глаз». В стихах Н. К. метафоричность низведена до уровня достоверности восприятия, овеществления, а следом — одухотворения немыслимых, алогичных ассоциаций и просто наполнения всесущего естеством, органичностью образа, лика и любой произвольной (непроизвольной тож) формы как таковой. И приходится «вербовать ангелят через речь», и тогда «с космодрома потерянных дней посекундно стартует душа». Таков всего лишь этюд с непритязательным названием «За стартом». Космизм в вакууме «па-де-ша».

В своих стихах Наташа рассказывала о Душе — о том, какая она есть в нашем мире. Этот рассказ всегда вызывал во мне удивление, изумление и восторг, иногда прямо до слёз. Её внутренний мир был бесконечен в своём многообразии: тонкий, но мощный, запредельно умный и страстно чувственный. Как всё это в ней вмещалось? Я не знаю.

А ведь вся её поэзия — это поиск человеческого счастья, где желание искать много больше, чем желание найти. Наташа понимала, что совершенно не соответствует своему времени, своей эпохе, обществу, но её впечатления, мысли и чувства о жизни были поразительно точны и изящны. Она не противопоставляла себя ничему и никому, нигде не находила конфликта — она отражала всё из себя, и я, читая её поэзию, с ней соглашался.

Как настоящий художник, Наташа умела обыкновенное показать чудесным, заурядное — великим. Кое-что её творчество прояснило для меня, кое-что я от неё понял и с этим теперь живу. Пусть так будет и для других!

«…И рукопись не горит» — Н. К. остаётся во мнении, провозглашающем сию, казалось бы, тривиальную, но незыблемую концепцию… И в том же «Либретто для» она полагает, «что кажется Бог собирается, три — три — три, четыре пришлось не к слову». Как горят рукописи — я тому свидетель, ибо самолично сжёг, можно сказать, ритуально (на вершине горы Мохнатой) тетрадь рукописей поэм, написанных в пору, когда «в тебе навигации — ноль, а рехнуться — льзя». И Бог (пусть сказано будет не к слову) махнул на сие, да и на меня, десницей… И ещё в «Либретто для» есть несжигаемые слова: «Храни тебя, Боже, в холоде головы».

Произведения Натальи Карпичевой — это «класс нежности». Высший, абсолютный класс нежности к уходящему времени, к невозможности вечности, к хрупкой и такой живой «рыбке-жизни», к «щенку-потеряшке», в котором вдруг угадываются и ангел, и Бог, и вся Вселенная сразу.

Но мягкость эта — не сентиментальность. Она солона, как морская вода, и остра, как «контрольный выстрел». Она требует мужества — мужества смотреть в лицо неизбежному и находить в нём не только горечь, но и луч, который пробивается сквозь каждую строчку: сквозь «слепой свет» фонарей, «электрический снег», «солярную взвесь» обыденности. Он не ослепляет, но позволяет видеть. Видеть главное.

А главное в этом мире — его текучесть, его нежелание застывать в окончательных формах. Вода, пронизывающая всё пятикнижие, — это и есть самая точная метафора карпичевской вселенной. Она помнит всё: и «прошлоиюльский снег», и «жёлтое подводное», и «крепкий ноктюрн» из последней книги. Она принимает в себя и соль слёз, и пресность потерь, и горечь разлук. В этой всепримиряющей глубине растворяется суета, оставляя лишь чистое вещество — вещество любви, вещество печали, вещество жизни. И когда осознаёшь это — остаётся только одно: войти.

По календарю это воскресенье, скорее всего обычное, как предыдущие, без оглядки во вчерашнее. Но если взамен ты видишь «окна, плывущие мимо кита, выскользнувшего из кавычек» (и последнее важно, поскольку многое в нашем бытии «закавычено»), и «пространственность» оказывается «привитой привычкой», из которой непросто выскользнуть; и если «седьмое утро» тоже окажется в том потоке «привычек», то его следует предать «прожиганию»… И, чую, автор не испытывает ни жалости, ни сожаления… К тому же «седьмое утро» может быть случайным пробуждением на уровне не «облачного перламутра с редкими птицами», тем паче без ссылки на «северные глаза», а непредвиденной реальностью — и ты в ней как на ладони.

Однажды я проснулся (не утром) в идеальном безлюдии глухой казахской полупустыни. Когда я открыл глаза, я ничего не увидел: ни неба, бесконечно высокого и пустого, ни солончаков с отсутствующими горизонтами. И оказался я здесь по воле моего друга-романтика для обретения «нормальной апатичности». У Н. К. в «Седьмом утре» остаёшься «один на один — один на полтора — с лихвою»; в полупустыне я был меньше чем «один на один», но «алаверды» состоялось.

Я не редко видел Наташу, но так случилось, что мы почти не общались. Так что впервые я узнал ее из ее стихов. Как всегда – узнал поздно… Как всегда.

Эпикриз, лентикулярность, барий, валлиснерсия, трамонтана, анапурна, всклень… Это звучит, как записки сумасшедшего профессора из мультфильма, правда? А между тем, это слова из стихов Натальи Карпичевой. И если по поводу милонги и сольтаданса у меня еще были каки-то смутные интуиции, то оин, гелихризум и цмин – окончательно посрамили мои два высших законченных гуманитарных.

Сборник «Этюды и ноктюрны»… Странно все: отсутствие привычной пунктуации, нарушение графических правил оформления письменной речи, случайность (на первый взгляд) именования разделов сборника, само их расположение – ну, про лексику я уже написал. Все странно и должно раздражать! Меня, во всяком случае. А – не раздражает… Более того, чем дальше, тем больше, кажется привычным, знакомым, понятным, уютным, своим, короче, всем тем, что называется словом родным. Вот так раз!

А гелихризум и цмин – это одно и то же, кстати. (Яндекс помог). Цветок такой, «бессмертник» по-русски называется. Симптоматичное, если иметь в виду разговор о стихах Натальи Карпичевой, название.

Наташин путь в поэзии — это ввысь и вглубь. Ввысь — потому что со времён её первого сборника (по-девичьи лёгкого) стихотворения усложнились и по содержанию, и по форме. Вглубь — потому что взгляд на мир стал пристальным, иногда пророческим. Когда произошёл этот переход? Он был постепенным.

Возможно, я ошибаюсь, но это связано с пониманием, что жизнь её вряд ли будет длинной. Она говорила мне прямо: «Я же понимаю, что, скорее всего, рано умру». После отлёжек в больнице, после бесконечного лечения и болей, когда понимание своей хрупкости и конечности возникает не мимолётно, а присутствует всегда рядом, как тень, — эта тень начинает высвечивать что-то важное, то, что нам невидимо и неведомо. Причём в жизни-то это никак не проявлялось. Бывает же, что люди становятся чересчур набожными, ударяются в какие-то оздоровительные практики и прочее. А Натали просто продолжала жить. Работать. Общаться. Улыбаться. Её внутренний рост отчётливо отразился в её поэзии.

И чем больше было это заглубление, тем меньше требовалось ей пустого общения — ну, такого, чтобы «просто так». В последние годы у нас вообще не было общения вживую, исключительно письменно-фоточное. А если вживую — то только на презентациях книг и премьерах фильмов. Возможно, именно такой уход от людей и был необходим ей, чтобы лучше видеть этот мир со стороны.

Из моей переписки ВК

Наталья Карпичева:

Аннушка, ну вот и твой самый тормозной друг дописал свой текст (с одновременным его попаданием в будущую книгу) к твоему рождению и теперь тщательно делает вид, что просто хотел продлить тебе поздравительный период... Желаю тебе большого мудротерпения, чтобы записать и понять непростой и запутанный замысел Творца относительно твоего пути... Но что-то Он этим хочет сказать... Тебе, образцу стойкости и жизнелюбия, тебе, такой ранимой и такой сильной, такой неспокойной и уверенной одновременно, желаю простой веры (если что-то не так, значит, ещё не время)... А это твоё стихотворение:

В ПРЯТКИ

Имя иначе — исповедь,

Анна, воздастся-выдастся —

Кто его разберёт?..

Выиграть_выйти_выстоять

В классики с очевидностью,

Прятки наоборот.

Воздух — морозный — дольками.

Странное утро — трудное —

Так, что не дотянуть.

Белое_беглое_долгое

Имя, со снегом спутанное,

Спелось в одну струну.

Грузики_стрелки_чашечки

Через переключатели —

Медленный твой рубеж.

Вот ты идёшь-качаешься,

Старшее из отчаяний

Меряя по себе.

Или по краю серого

…………………

Остановись-прислушайся,

Как подо льдом река

Перетекает к северу.

Ты — из попыток лучшая, —

Та — и пойдёшь искать.

Наташа похожа на королеву маленькой полускандинавской-полусказочной страны, в которой суровый климат, много врагов и неотвратимая гибель впереди, но пока у власти Наташа, сказочная страна остаётся независимой и гордой!

И вот как бы прощальное — «будь». Всего десять строк, и в шестой надежда на «будь» рассеивается, поскольку «скорее пространство редеет, чем время течёт». И я в свои без пяти минут восемьдесят восемь воспринимаю сие органически и чувствую физически, вплоть до исчезновения пространства, когда переступаю через ветку, выдранную из кроны примечательного дерева, и угасания любого мгновения, когда всматриваешься в непроницаемое ночное небо, затянутое то ли индустриальным смогом, то ли анонимными ночными облаками; и словами из последней строки «будь тёпел как пепел» тянет осыпать свою голову… Короче, если ещё могёшь, то будь…

Чаще всего Наташа вспоминается мне в больничной палате, с розой (я подарила ей розу, когда пришла к ней), которую, казалось, ей и держать было трудно, настолько Наташа тогда была слабой. Но даже через эту слабость ощущалась её невероятная сила – не физическая, нет, а какая-то неземная, почти космическая. К розе прилагался блокнотик кислотного цвета – для записи стихотворений, спросила: – Пишешь? Ответила со светлой улыбкой: – Начинаю потихоньку!

И вот это ощущение невероятной хрупкости в сочетании со светлой силой – пожалуй, главное мое воспоминание о Наташе.

Шёл 200... год. Институт остался за плечами. Наташа работала лаборантом на родном факультете, в кабинете литературы. Болезнь наступала, двигаться становилось всё тяжелее…

Однажды холодным ноябрьским утром она не пришла на работу. Никто не знал, что случилось. В общежитии, в её маленькой комнатке, Наташи тоже не было. До меня дошли слухи, что накануне в деканате с ней очень жёстко разговаривала декан... Наконец дозвонились до дома в Бредах. Она была там.

Я поехала за Наташей в её родной дом. Весть о том, что в сельской клинике ей ставят очень страшный диагноз (под вопросом), сообщила мне ее родная сестра по телефону.

Эту ночь я помню до сих пор. Мы спали с Наташей на одном диване. Мы проговорили с Наташей почти до утра. «Знаете, когда я ложусь спать и закрываю глаза, я слышу, как комья земли стучат о крышку моего гроба, а я внутри…» — сказала она. Тогда я окончательно утвердилась в решении отвезти её в город. Наташу нужно было спасать.

В. Б. Петров, проректор МаГУ, помог быстро оформить Наташе медицинский полис (его у неё даже не было), что позволило положить её в городскую больницу. Обследование шло целый месяц. И всё это время преподаватели кафедры по очереди навещали её в палате.

В её стихах мало зимы, но много снега. Не того снега, что сублимируется и исходит холодом, и не того, что укрывает всё внешнее белым саваном, и не того, что радует нас сонным смирением «божьего вещества», ниспосланного «обожжённым небом»; её снег — это слова, слова, слова, рассыпанные в стихах дивными снежинками; слова-незнакомцы, слова-призраки, слова-микромифы… И в них — зачатки иного, неизвестного нам времени, низведённого до одного вздоха, за которым поэзия исчезает, но обнажаются истины… «Снег-невидимка» — им приходится «дышать по ширине зрачка» и анонимно внимать вопиющей молитве: «Жить-то как хочется, гос-по-ди!»

Интересно, что почти все всплывающие в памяти моменты, связанные с очным участием Натальи Карпичевой, светлые и солнечные. Причем это не ядовитое южное солнце июля, а мягкий, рассеянный свет уставшего и мудрого уральского августа, когда тепло, но не жарко, светло, но не ярко, мягко, но как-то не изнеженно, а… собранно, что ли. Да, именно: Наталья для меня всегда – мягкая концентрация, добрая сосредоточенность, направленный свет.

По болезни Наташе понадобилась поездка в Челябинск, ну, мы и засобирались. К слову сказать, Наталья очень тяжело переносила дальние переезды, тем более после операции, когда всё тело болит. Ехали тихонько. Я в дорогу накачала «100 хитов русского рока» (музыкальные предпочтения у нас сошлись), мы болтали без умолку, обсуждали тексты и исполнителей. Приехали в Челябинск, в областную больницу, и вдруг выясняется, что приёма у нужного врача в этот день нет... Ну, не узнала Наташа заранее график, что ж — поехали назад. Творческие люди, они такие. Но всё равно хорошо прокатились.

Наташины стихи — это не только слова и смыслы. Они динамичны, как спектакль, они изобилуют цветом и формой до такой степени, что их можно видеть. Более того, стихи Наташи осязаемы, как живые. Когда я впервые их читала, они будто сами нарезались на звуки. Не на слова даже, а именно на звуки — определенными, точно выверенными порциями. Моментами мне даже казалось, что я сама написала эти стихи, ну или, по крайней мере, точно видела их там, в мире идей, откуда все мы черпаем своё вдохновение.

Наташа правдиво и тонко умела передать замысел Творца. Уверена, она для многих стала источником живой воды. И как же бесконечно жаль, что у этого колодца теперь есть дно.

Когда Наташа серьёзно заболела и из реанимации её перевели в палату, где можно было навестить, мне удалось поговорить с ней одной из первых. Потерянная, замученная, измождённая от невероятной физической и моральной боли, она сказала: «Я столько сочинила, пока в реанимации лежала, жалко — рядом ручки не было. Уже забыла многое... Лежишь голый, из тебя трубки торчат. Рядом со мной лежали два человека: мужчина и женщина. Женщина без сознания, а мужчина в один из дней умер. На его место поступил следующий, и опять — борьба между жизнью и смертью. Жутко: беспомощность, стоны, боль, смерть. А кому-то, видишь, как мне, везёт».

Наталья Карпичева не даёт ответов — она учит задавать вопросы. Не утешает, но помогает дышать полной грудью даже тогда, когда воздух, кажется, кончился. И в этом редкий, бесценный дар её творчества.

Выходя из её книг, ловишь себя на странном и светлом ощущении: мир не обязан быть понятным, чтобы быть любимым. Достаточно того, что он есть. Что мы в нём есть. И что где-то там, в глубине, продолжает течь эта удивительная, живая вода — абсолютная, невысказанная, вечная.

Читать Наталью Карпичеву — значит согласиться на погружение. Проникнуть в ту самую «абсолютную, невысказанную воду», отказавшись от привычного чтения «по поверхности». Здесь нельзя торопиться — нужно дышать иначе, почти жабрами, доверяясь не столько смыслу отдельных строк, сколько общей стихии, её ритму, её подводным течениям. Здесь нужно учиться молчать вместе с автором, вслушиваться в «соло терменвокса» и различать в тишине голоса «уходящих улиц».

И если это погружение состоится, если удастся преодолеть первоначальное головокружение от глубины, вы выйдете на берег уже другим. Омытым. Обновлённым. Узнавшим на собственном опыте, что «в самом небе воды открыта вся птицесть рыб»; что границы между стихиями условны, а настоящее бытие — там, где «время как пространство — нелинейно»; что главное — не высказать, а сохранить. Не прокричать, а промолчать. Сделать это так, чтобы тишина стала той самой «связующей медью» между мирами — этим и тем, прошлым и будущим.

Я прочёл все семь книжек стихов Н. К. (книга «Электрум» не была опубликована при жизни Наташи), принял на осмысление названия некоторых из них, к примеру «По чёрной лестнице из красного угла». Прочёл, а «завис» над последней книгой — «Этюды и ноктюрны». Именно в ней мне открылись, местами до абсурда, новые словесности, сохранившие высокие поэтические тон и звук. Именно с ней состоялась встреча с моим же «воззванием» из эпилога моей книги «Стена»: «Вероятно, любое слово хранит в себе или, быть точнее, содержит в заточении отпущенный ему при сотворении накал, и освободить его есть воля и мастерство пишущего-читающего-говорящего; сие редкостно и не всегда дозволено». Именно там и тогда возникали иные видения-смыслы известных слов и понятий; и обо всём этом я делился в беседах с И. Гончаровым, развернувшихся сразу после внезапной болезни и смерти Н. К. То, что она оставила в своих книгах, оказалось той реальностью, над которой «русский язык ворочается в русском небе». Этой строкой Н. К. завещала нам, собирателям и ревнителям родного языка, мыслить и писать «послания и деяния» новейшего времени России.

Великолепное «либретто тишины», невозможное в загонах безмолвия, оказалось возможным, когда «родина горчит», когда «уйдёт земля, останется ландшафт». Дух Н. К. всплывает в эту тишину и зависает в ней, и слова его «останемся одни — останемся одни» раскачивают мглу тишины. Но душа не согласна, она протестует и взывает: «оставь прекрасную, как нежность, обречённость — оставь полынь-слова, молчи — оставь — молчи». Так оно и исполнилось: «либретто» прописано, оставалось дождаться свершения прописанного и удалиться в реальную ТИ-ШИ-НУ иного мира… Ныне ОНА там…

В «КНИГЕ РЫБ» в стихах «по осени» и «лесничее (близкой зимой)» в случае, когда «и больше ничего не понимать», «стихи уходят белыми шагами», и в случае, когда «и реки впадают в кому, тают стихи во рту»; последняя строка первого стиха – «ничто не лично, сяпала калуша»; последняя строка второго стиха – «птица любви последней, её неясыть». Так оно и есть: слова безродные, безвидные, типа «сяпала калуша», так и не обретя смысла, «уходят белыми шагами” и исчезают за горизонтами поэтики; слова о “неясыти” “последней любви”” тают во рту”, источая аромат стихо-со-творения, в коем так свободно и сокровенно странствовали душа и дух поэта Н.К.

Не стало НАТАШИ КАРПИЧЕВОЙ, самой удивительной семилепестковой сирени новой уральской поэзии. Трудно представить, как не повезло тем, кто не знал её.

Она уж точно была одной из тех русских Наташ, в присутствии которых то и дело должна была звучать классическая фраза: «Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей...»

Это стихотворение — одно из многих, вошедших в 3-й и 4-й тома Антологии современной уральской поэзии.

В «Книге рыб», в стихах «По осени» и «Лесничее (Близкой зимой)», в случае, когда «и больше ничего не понимать», «стихи уходят белыми шагами», и в случае, когда «и реки впадают в кому», «тают стихи во рту». Последняя строка первого стихотворения — «ничто не лично, сяпала калуша»; последняя строка второго — «птица любви последней, её неясыть». Так оно и есть: слова безродные, безвидные, типа «сяпала калуша», так и не обретя смысла, «уходят белыми шагами» и исчезают за горизонтами поэтики; слова о «неясыти» «последней любви» «тают во рту», источая аромат стихо-со-творения, в коем так свободно и сокровенно странствовали душа и дух поэта Н. К.

Благодаря Наташе я — учитель. Хотя никогда не хотела им быть. Я поступала на филфак с целью стать журналистом, но когда над университетом нависла угроза закрытия, начала активно искать работу. Безуспешные собеседования, расстройства…

И тут как-то звонит Наташа: «Анько, в лицей требуется учитель». Я тут же давай придумывать отговорки: «Да ну… Меня не возьмут. Диплом уже просрочен». А Натали настаивает: «Иди!» И я пошла. Забыв документы об образовании, резюме… Просто пришла. Возможно, кто-то с кафедры позвонил и за меня попросил. Так или иначе, с тех самых пор я работаю учителем. Путь к профессионализму был трудным — через пот и слёзы. Наташино напутствие «Иди!» стало толчком к переменам и моим девизом в те моменты, когда хотелось всё бросить и уйти из школы. Спасибо, Наташа, за веру в меня.

Как-то Наташа выдавала меня замуж. С раннего утра, когда требовала выкуп с жениха, и до позднего вечера, до лихих танцев на банкете. Я и не думала, что она согласится, если честно. Это и физически тяжело, и, казалось, вся эта традиционная суета далека от Наташи. И от меня тоже. Выкупы и пиры с тамадой я вообще никогда не понимала, но Дима, мой будущий муж, сказал: «Будем делать так, как исстари повелось».

Всем пришлось принять правила игры: сочинили мы сценарий, задания и препятствия для жениха. Натали была назначена Бабой-ягой — скорее тем персонажем, которого можно назвать волшебным помощником. И волшебным фотографом со своим взглядом на процесс. У неё в ВК до сих пор висит отдельным альбомом с десяток фотографий: мои самые широкие улыбки и самые искренние эмоции.

Наташа и в конкурсах участвовала тогда, и плясала, хоть и признавалась потом, что очень тяжело ей это давалось физически. Такой вот подвиг ради создания новой ячейки общества. Теперь и Димы, и Наташи уже нет с нами, но воспоминания о том тёплом октябрьском дне — они в моём сердце.

Моя первая личная встреча с Наташей Карпичевой состоялась в день её приёма в члены Союза российских писателей. К тому времени поэтический талант Наташи - тогда ещё студентки - был уже признан мэтрами литературы Магнитогорска Юрием Ильясовым, Риммой Дышаленковой, Александром Ерофеевым и др. И меня поразили и очаровали скромность и даже застенчивость девушки, её самоуглублённость и в то же время тёплая готовность к общению.

Несколько лет спустя мне довелось работать вместе с Наташей в читальном зале библиотеки. Будучи кандидатом филологических наук, она много писала о творчестве магнитогорских поэтов. Её статьи и выступления всегда отличались глубиной анализа, меткостью характеристик, тонким чувством поэзии собратьев по перу. Это же чутье талантливого человека проявлялось и в другой сфере её деятельности - участии в создании художественных и документальных фильмов совместно с соратником и единомышленником, магнитогорским режиссёром Игорем Гончаровым, который называл Наташу «творческим камертоном». А ещё до организации ими первого в стране фестиваля «Видеостихия» Наташа стала автором проекта «БиблиовИдение», где стремилась объединить два вида искусства для усиления эмоционального воздействия поэзии. В этом проявилась ещё одно её качество - креативность. Итак, поэзия, кино, литературоведческая деятельность - свидетельства масштаба таланта Натальи Карпичевой.

Но поразительна и многогранность личности Наташи. Стойкость, воля в ней сочетались с мягкостью в общении, сильный интеллект с поэтическим восприятием мира, эмоциональность с благородной сдержанностью. Такой мы видим и её поэзию. Именно эти качества сделали её личность уникальной, неповторимой, а поэзию самобытной, идущей от сердца к сердцу.

После первой публикации стихов Наташи Карпичевой в 3-м томе Антологии современной уральской поэзии, мы встретились, и я её не узнал, потому что на тех фотографиях, которые она мне прислала для книги, была какая-то другая, совсем молоденькая девчонка, а вживую передо мной предстала молодая женщина с пшеничными волосами, с лицом, покрытым какой-то пыльцой, то золотистой, то слегка сероватой (в зависимости от освещения) и с голосом, на котором можно было поскользнуться, если бы он вдруг замёрз, упал и разбился. А потом она стала счастливой и вышла замуж за поэта Игоря Гончарова. И уже через годы мы с Мариной Волковой приехали к ней в больницу, чем она почему-то была сильно смущена. Мы вышли на воздух. Стояло лето. Тепло. Наташа в неброском, но очень ей идущем халатике, тонкая, невесомая вся в серо-золотистой пыльце сказала всего три или четыре фразы. И снова прошли годы, её стихи появились уже и в четвёртой антологии. Я издалека следил, чем они с Игорем были заняты, но и только. Потом Марина Волкова стала мне иногда рассказывать, что Наташа болеет, а Игорь за ней ухаживает. И наконец, как всегда «вдруг» позвонила с фразой: «Умерла Наташа Карпичева». Уже подготовленный чередой смертей близких мне людей, я принял это известие разве что только вздрогнув. Перед глазами ненадолго засверкали серо-золотые мушки и пропали.

Всё забудется. Абсолютно всё, а то, что не забудется, то будет переиначено, переписано так, что, считай, забудется дважды. Забудут и Наташу Карпичеву, но не при нашей жизни. Точно, что не при нашей...

В начале осени 2011 я сформировал корпус текстов, которые должны были войти в 3-й том Антологии современной уральской поэзии. По своей методике примерно года за полтора до выхода очередного тома, которые издавались с шагом в 7 лет, я начинал активно отсматривать всех новых уральских авторов («старые, понятно дело, были у меня «на карандаше»), кто засветились в периодике, журналах, просто в сети. Я также забрасывал частую сеть, используя для этого уже известных мне поэтов, что, по моему разумению, могли знать тех, кого я лично бы паче чаяния мог и пропустить. Так было и в тот «третий» раз. В принципе (да и без оного) книга была уже готова. Композиция, проектные ноухау определены. И я уже собирался начать «дизайнерить» обложку и макет вёрстки, как вдруг (именно так!) передо мной появились стихи. Не знаю откуда. Возможно, из сети прилетели или из почты упали – не помню. Помню отчетливо место в квартире, где я в тот момент сидел; уже темный вечер за окном, очень тёмный, – тоже помню, а как появились стихи не помню. Но тем не менее, вот я сижу, их читаю и даже знаю фамилию поэта – Карпичева, но не Кирпичева, как мне сначала почудилось сослепу. Имени у автора не было. И тут я опять не помню, почему, но мне показалось, что эта самая безымянная Карпичева живёт на Урале. Я сразу же сел на телефон и стал названивать всем знакомым, надеясь выудить хоть какую-то информацию о ней, потому что мне физически, а не виртуально захотелось, чтобы стихи этой барышни оказались в моей антологии. На тот момент у меня перед глазами красовались только три ее текста, но я абсолютно был уверен, что за ними толпятся еще много-много стихов. Только бы она была уральской, иначе придётся сочинять какую-нибудь легенду, чтобы «прикарманить» эту Карпичеву! Примерно двухчасовой телефонный блиц – ничего не дал. И тут мне позвонил Володя Некрасов, писатель и художник из Магнитогорска по какому-то дежурному вопросу. Уже заканчивая с ним спринтерский трёп, я спросил: «Кстати, хотя некстати, ты слУчаем не знаешь поэтессу по фамилии Карпичева, зовут её, кажется, Анна или Наталья...» – эти два имени я назвал на автомате. И вдруг мой собеседник отвечает: «Вчера только Наташу видел... А что?»

Это был год, наверное, 2019-й. Наташа с Игорем приходили вместе на собрания Союза, я видела их часто разговаривающими у «Радуги вкуса». Игорь решительно казался мне «вообще не тем для Неё».

Но однажды — может, они были после ссоры, я не знаю — избегали друг друга, прямо расходясь энергетикой и волнами. И вдруг одновременно и Наташа к нему шагнула, и Игорь — к ней. И они просто друг на друга смотрят в коридоре «Люгаринки», а Наталия Михайловна уже встречает ЛиТОвцев, а я сбегаю курить, потому что там — очень настоящее что-то, и личное, и творческое тоже.

И у Наташки волосы выкрашены в совершенно ужасный светлый цвет, и солнце на них падает, и она вдруг светится. А у Игоря, который её касается за руку, а потом — за плечо, руки светятся на мартовском закате волшебным и правильным. И два человека стоят, и между ними — никого больше. А потом — творчество, творчество, творчество.

На заседаниях Союза писателей России мы периодически встречались в разные годы. Она всегда мало говорила, но каждая фраза была очень ёмкой, веской — и за счёт умения владеть голосом, и за счёт сдержанных жестов, и за счёт смысла, в который Наташа умела вплетать игру слов. Её знание русского языка поражало. Это был автор, который жонглировал смыслами, звуками, выплетал из слов такое, какое никакой другой бы не смог. И в жизни она говорила часто так — хоть записывай за ней.

Из последнего, что вспомнилось: в 2024 году Ирина Кияшко по моей наводке позвала её напечататься в альманахе «Камская пристань».

— А это не больно? — спросила Наташа.

И шутка вроде, но в текущем времени столько за этим ответом, что даже улыбнуться сил не хватит.

Осенью 2012 года Наташа Карпичева ответила на несколько моих вопросов.

Известно, что поэт удивленным, непривыкающим взглядом видит мир. Этому у Наташи всегда хотелось учиться. И восхищаться умением напряженного думанья вслух, вопросным ответам и ответным вопросам, роскоши экономного слова, тонкой глубине.

Ниже прямая речь Наташи

О себе: В детстве хотела быть читателем. Так и отвечала на взрослых вопросы. Мне говорили, что так не бывает. Бывает.

Люблю сало с вареньем. Увлекаюсь людьми.

Главные люди: никогда не умрут.

Главные фильмы: "Сказка сказок", "Весна на Заречной улице", "Жизнь как чудо", "Зеркало", "Трудности перевода", "Запах женщины", "Реквием по мечте", "Приключения Чебурашки и крокодила Гены". Ни много, ни мало их быть не может. Утратила навыки счёта.

О кино: Зрителем стала довольно поздно (став зрителем, осталась читателем). Хорошее кино - примерка идеального и море, на котором ещё не бывала, воздух в царапинках и чувства в ссадинках. Просто люблю. Не то чтобы синемаман.

Нравятся искренние и чувствительные.

В конце июня 2011 она взволнованно рассказала: «Тань, Якшин умер*. Оказывается, уже и 9 дней прошло. Жуткая история, умер один у себя, сидя на диване. Нашёл какой-то сосед через несколько дней, похоронили чужие люди, ни детей, ни жён бывших, ни друзей, - никого не нашли, просто не было информации. Завтра будем связываться со службами, искать его могилу». Я спросила тогда, какая нужна помощь. Ответ (самое главное она всегда говорила сразу, не раздумывая): «Чем помочь, ну, не знаю, можно помолиться за его душу, это лучшая ему помощь».

Память – тоже помощь. Тоже молитва.

*Разговор состоялся 23.06.2011, в день, когда Наталья получила весть о смерти Якшина.

Как-то мы случайно встретились с Наташей у магазина "Весна". Мне кажется, что и на улице была тогда весна. То ли солнце было такое яркое, то ли Наташа. Я тогда впервые увидела её сияющей. Она будто не шла, а плыла, надвигалась. Её было очень много. Мы шли с дочкой, та была ещё совсем крохой. Наташа остановилась. Это была первая встреча с тех пор, как в жизни Наташи появилось кино и, вероятно, любовь. И я увидела, что Наташа невероятно преобразилась, в ней появилась уверенность и лёгкость. Сила в ней всегда была, а тут появилось сверх этого - женственность, что ли. Да. И это было прекрасно. С годами это только усилилось. Хочется думать, что любовь продлила ей жизнь. Наполнила её.

Мне, правда, тогда казалось, что Наташа победила свои болезни, научилась с ними справляться. Остается только благодарить ее за то, что она была, за то, что оставила после себя.

Но как она читала! Неспешность, темп выпадения из времени, строгая дозированность эмоций, ритм думания вслух, обнажённость мышления, ощущение рождения мысли здесь и сейчас. При этом было странное чувство, будто она читает уже давно написанное, высказанное еще до нее, не ею. Это ощущение подключенности, как будто перед тобой проводник, который транслирует диктуемое.

Бог, вера в Него, почти не обсуждались нами в личных разговорах, но Наташа, с тех пор как ее творчество стало взрослым (думаю, начиная с книги «Когда я была большой»), все время о Нем писала, в строчках и между строк видно, что она Им дышит, как небом - самим Богом. И что не только место дыхания, но и главное место проживания ее — не здесь, а там, поблизости от Него.

В Наташиной интонации никогда не было неуверенности. Вообще в общении с нею очень трудно вспомнить сейчас такую краску, такое ее состояние. Думаю, она всегда жила так, как верила, и тем, во что верила, никогда не переходя на сторону компромисса, не подстраиваясь под то, что неблизко, неинтересно, неглубоко, пусто. И всегда, и везде искала глубины, не боялась в нее и смотреть, и нырять. Это касается не только искусства, науки, работы, но и отношений. Потрясающая честность с собой и другими и равенство самой себе во всех обстоятельствах.

Наташа любила рисовать и в 11 лет пошла в «художку». Я почему-то помню её первый рисунок на занятиях. Нам предложили нарисовать иллюстрацию к сказке Пушкина. Наташа изобразила синее, холодное море, а посреди него сияла золотая рыбка. Когда жёлтая краска стала перетекать в синюю, Наташа расстроилась, решив, что рисунок испорчен. Но Татьяна Васильевна сказала, что это живописно. Так и осталась у меня в памяти эта маленькая золотая рыбка в тёплом ореоле посреди холодного огромного моря…

Получив доступ к Наташиным стихам, я буквально взахлёб стала читать её строки и поражаться тому, насколько созвучно её мироощущение моему собственному. Всё, что было близко и понятно ей, оказывалось близко и понятно и мне. Её поэзия сразу захватила меня глубиной образов и чувственностью.

Неудивительно, что её стихи хочется перечитывать снова и снова. Мне кажется, с их помощью можно разговаривать не только с самим собой — через них можно разговаривать даже с Богом.

Позже критики очень точно напишут: «…стихи Карпичевой не предназначены для лёгкого развлечения — каждую строчку нужно пропускать через сердце. Каждая строчка у неё — это искусно изготовленная, изящная капсула со смыслом, понять который способен лишь тот, кто примет её всем своим нутром и откликнется собственными глубинными переживаниями бытия».

Нас познакомил мой брат, который рассказывал о Наташе как о поэте. Увидев её на кухне общежития, я даже расстроилась: вдруг к ней прямо сейчас приходят стихи, а она вынуждена возиться с кастрюлей и улыбаться приятелю с его сестрой…

Улыбка её не была дежурной — она была совершенно особенной: Наташа будто издалека, из неведомых глубин всматривалась в действительность, примечала новую комбинацию жизни и радовалась открытию.

Позже я узнала: она преодолевает толщи боли, чтобы ходить по земле. Будто Русалочка Андерсена.

Но у Наташи оставался Голос — её стихи! Потом и вовсе стало понятно, что жестокая сказка не про неё — она попала в свою видеостихию и будто нашла панацею.

Будто. Все надежды и предположения перечеркнула смерть.

Нам остались стихи. В них ныряешь, силишься уйти на глубину, боишься, что не хватит воздуха до конца строки, цепляешься за неологизмы, начинаешь паниковать из-за своей ограниченности. И вдруг слышишь голос Наташи — освобождаешься от всего и плывёшь. Она рядом. Но так, что по прочтении — соль.

1.04.2017

Общаясь с Наташей, я не удержалась и сказала ей, какие литературные ассоциации рождают у меня её тексты. Призналась, что, читая её стихи, ощущаю на языке привкус Латинской Америки — отзвуки Борхеса, Федерико Гарсии Лорки, Хулио Кортасара, Габриэля Гарсии Маркеса… Наташа лишь улыбнулась и заметила: «Латиносы не проходят бесследно, это школа чувственности».

Какое меткое определение — «школа чувственности»! Действительно, литература испаноязычных мастеров учит особой эмоциональной глубине, и Наталья блестяще прошла эту школу. В её поэтическом почерке чувствуется и борхесовская мистичность, и лорковская образность, и кортасаровская игра воображения. Но при этом её голос остаётся абсолютно самобытным — ярким, смелым, женственно-мудрым.

Наташа мыслит нестандартно, так, как если бы никогда и ничего не боялась. В каждом её стихотворении ощущается эта творческая смелость и жажда открыть новые горизонты чувств.

Каждый раз, открывая для себя новое стихотворение Натальи, я чувствовала себя человеком, ныряющим в глубину за очередной диковинной жемчужиной. Её стихи — как раковины, внутри которых непременно лежат перлы мудрости или красоты; и ты замираешь и рассматриваешь их, как зачарованный, настолько они необычны и прекрасны.

В одном из Наташиных стихотворений морская метафора даже воплотилась буквально — речь заходит о выращивании жемчуга. Я процитирую этот отрывок, который особенно запомнился своей нежностью и глубиной:

…лето. с годами дни твои просят пить.

море. должно когда-нибудь наступить.

(спи, моя рыбка, чутче, спи — не проспи),

море зовёт всё тише (всё больше шепчет)

в игры в связи с сигналами естества

в чистые или смешанные слова:

сеять, полоть, прореживать, поливать,

так выращивать жемчуг…

В этих строках — лето, жаждущее моря, колыбельная для «рыбки» души, тихий шёпот волн. Слова про «сеять, полоть, прореживать, поливать, так выращивать жемчуг…» звучат как поэтическая формула самого творческого процесса. Тонкие аллюзии и метафоры рождают очень сильные переживания. Когда читаешь такие стихи — их хочется впитывать всем существом. Недаром возникло ощущение, что ими можно разговаривать даже со Всевышним: такая в них заложена редкая комбинация искренности и философской глубины.

Наташечка хотела непременно поехать в Питер. Она — и отчасти её поэзия — похожа на этот город: серый, молчаливый, дождливый, недосказанный, тоскливый. У него внутри много спрятано, и не всем это спрятанное откроется. В её поэзии много меланхоличной созерцательности, текучести переживаний, ощущения внутренней тяжести. Многоточия создают паузы, как туманные промежутки между домами и каналами.

Если верить математике, то случайности — это лишь плохо изученные закономерности. Так в моей жизни случилась череда прекрасных закономерностей, связанных с именем Натальи Карпичевой.

В свои школьно-лицейские годы (в лицей я перевелась лишь в 6-м классе) я каждый год участвовала в городском литературном конкурсе «Серебряное пёрышко», начиная с 5-го класса. В жюри, конечно, была Наталья Карпичева — правда, в 5-м классе я ещё об этом не знала: все члены жюри мне, тогда маленькой девочке, казались едва ли не небожителями, а их имена для меня сливались в какую-то единую высоту регалий, от которой кружилась голова. Поэтому со своего первого в жизни «Пёрышка» я запомнила совсем немного: лишь мандраж от того, что меня будут оценивать столпы магнитогорской литературы, дрожь от первого публичного выступления, а ещё — скрип дощатого пола, по которому я двигалась к сцене читать свои стихи. Почему-то этот скрип в тишине огромного зала многократно умножал мой страх.

Затем я перевелась в лицей и участвовала в этом конкурсе ещё не единожды: благодаря Татьяне Александровне Таяновой мой интерес к творчеству крепчал, а литературная карта Магнитогорска для меня обрастала новыми именами. Среди них было и имя Натальи Карпичевой. Снова и снова приходя на «Пёрышко», я уже была заочно с ней знакома. Мандраж сменился своего рода благоговейным волнением, похожим на то, которое испытываешь при общении со строгим, но справедливым учителем. В Наталье мне виделся безусловный литературный авторитет, который держался, однако, именно на мягкой силе: завораживающе спокойный и ровный тон, мягкая улыбка до сих пор остались в моей памяти символом глубины и нежности. В картину творческой атмосферы странно вписался и некогда пугающий скрип пола, который теперь помогал «сонастроиться» с этой вдумчивой обстановкой, как бы поймать нужную волну перед выступлением.

Прошло уже несколько лет с моего финального «Серебряного пёрышка», когда я в последний раз видела Наталью Леонидовну. И вот я уже еду в Екатеринбург на свой последний учебный семестр в УрФУ. За четыре года учёбы в университете случилось много всего: и сложного, и безумно счастливого, но не было — или почти не было — только одного: творчества.

И этот текст — моя первая попытка «взять перо» после долгого затишья. Впервые за несколько лет у меня вдруг нашлись слова, а с глубин души поднимается что-то очень важное. Я наконец вспоминаю, каково это — ощущать слова и сплетать их с чувствами, отдавая частичку себя: во мне вновь оживает всё то, чему я некогда «училась» у Натальи. Всё почти то же самое, что и тогда, в лицейские годы, разве что вместо скрипа пола — стук колёс.

Особенно мне запомнилась та «литературная встреча» с Натальей Леонидовной, на которой она физически не присутствовала. Встреча пришлась на мой седьмой класс, а если точнее — на период подросткового максимализма и поиска себя, в том числе и в литературных формах. Помню, как на странице Татьяны Александровны Таяновой во «ВКонтакте» нашла стихотворение Натальи «Всё пройдёт» — и после первого же прочтения оцепенела. Читала ещё и ещё, смакуя каждую деталь.

Именно тогда я впервые почувствовала «магию недосказанности»: когда череда непонятных на первый взгляд образов затрагивает в тебе то, о чём ты и не подозревал, что невозможно описать словами. Я вчитывалась в текст снова и снова, упиваясь творческой смелостью и пытаясь впитать всю глубину, которая только могла поместиться в мой тринадцатилетний разум.

Настолько я была восхищена, что в тот же вечер написала своё стихотворение — с претензией на тот уровень гениальности, который чувствовала в строках Натальи. Сейчас те мои стихи отнюдь не кажутся гениальными, но они служат ценным напоминанием о первых сильных впечатлениях и ощущении свободы, которую открывает творчество. К сожалению, познакомиться с Натальей Карпичевой лично я так и не успела.

24 апреля 2011 года я записал о Наташе: «Мы незнакомы и, скорее всего, никогда не будем, но как приятно ходить по одним улицам с настоящим Поэтом!».

Потом была весна, случилось лето, и вот наступило 19 сентября 2011 года. Тогда я познакомился с ней лично. И тогда же написал о нашей первой встрече. Цитирую как есть:

«Какая же она классная! Пусть это звучит вульгарно и пусть о поэтах так не говорят. Я скажу. А вы мне уже сейчас начинайте завидовать, потому что потом завидовать будете всё равно.

Потому что я там был, и я её видел, и слышал, как она читает свои стихи. Она читает так, словно срывает листья с дерева. Видимо, точно так же ведёт себя осень. Может, и рада бы не срывать, но знает, что это невозможно.

Она подписала мне книгу: „От всей души и на всю память“. А потом меня обняла, узнав, что я Аука, а я обнял её! Вы знаете, это правильно, когда люди, всего лишь однажды встретившись, узнают друг друга. Ух! На этом можно было бы и остановиться».

Наташа была очень исполнительной и ответственной, как и все мы, рождённые в СССР и имевшие синдром отличника. Даже если понимала, что порученное задание никчёмное, глупое, бесполезное — она делала его без лишних слов, разве что пошутит тоненько, так, как умела только она.

Наташа очень любила фигурное катание. Я не представляю, какие усилия она, творческий человек, прилагала, чтобы из года в год заниматься рутинной работой, писаниной. И как раз фигурное катание её спасало: она выполняла задачи, поглядывая любимый вид спорта. Знала всех фигуристов наперечёт: их победы, поражения, имена...

«Привет, Наташечка!» — «Привет, Катечка!»

Почему-то именно так, иронично, в переписке мы друг друга называли. Вообще, переписываться с Наташей было отдельным видом удовольствия. Её ответы на мою обыденность напоминали слогом Достоевского, что ли...

Она умела изобретать или даже выискивать в своей голове необычные, ни кем не используемые сейчас слова: «блестюче-бледно-жёлтая» (это про шторку), «Алёна Отцовна» (не слышала, чтобы кто-то по незнанию отчества так говорил), «приходи в субботу, если не ангажирована», «всё когдее, всё небудее»... И в своих стихотворениях Наташа пользовалась такими словами.

С ней было здорово шутить: Наташа шутила тонко, саркастично и реагировала на шутки живо, самоиронично. Мы с ней много смеялись над всем на свете, благо кабинеты были параллельны друг другу.

Наташа писала сложные, интересные и проникновенные стихи, а следовательно, к попытке создать видеоверсию стихотворения нужно было подойти с выдумкой. Одной из идей были съемки в воде, для которых был арендован бассейн; кроме актеров, уже занятых в клипе, в них участвовала и Наташа. Важная деталь: плавать она не умела. Но дело есть дело: несмотря на боязнь, при помощи режиссера Игоря Гончарова, подбадривающих сообщений администратора («Бассейн закрывается, давайте быстрее!») и моих подсказок о техниках погружения она начала работу. Постепенно мы пробовали уходить под воду. Очень сложно было найти достаточно длинный кадр, где Наташа не боялась бы плыть с открытыми глазами. В итоговый вариант вошел небольшой кусок этой записи, но для меня это ценное воспоминание — возможность посмотреть на знакомого человека с новой, незащищенной стороны и по-своему ему помочь.

Наташа любила менять имидж, мигрируя от блондинки к яркой брюнетке, почти женщине-вамп, а то вдруг становилась и рыжей бестией. Подозреваю, что и внутренне она менялась, посмеиваясь над миром, который замечал только внешние изменения, и каждый раз неизменно осыпал комплиментами. Во всяком случае, я, воспринимающая мир кожей, а не зрением, однажды Наташу даже не узнала. Всегда стильная одежда на людях и забавные детские пижамки дома – тоже Наташа.

Как-то я брала интервью у Наташи и Игоря Гончарова в библиотеке на Грязнова, в тесной комнате, где рождались их фильмы. Компьютерные столы стояли вдоль стен так, что Наташа и Игорь сидели спинами друг к другу. Игорь рассказывал мне, что во время монтажа ему будто помогает какая-то сила, будто кто-то за ним стоит и подсказывает лучший вариант. А я видела, что за ним — Наташа. И не было никакого сомнения в том, что она и есть ангел-хранитель всего кинопроизводства.

Наташа берегла Игоря от бюрократии, освобождая ему путь для творчества. Но не давала абсолютной свободы, оставаясь художественным камертоном. Помню, на предновогодней встрече ЦВК «Век» Игорь сказал, что пора отдохнуть от документального кино и снять художественный фильм. Он выбрал одно из своих литературных произведений (рассказ «Счастье Иван Петровича») для этой цели. Но Наташа сказала, что по этому тексту фильм снимать нельзя. Режиссёр даже растерялся, стал приводить аргументы в защиту своей идеи. Но Наташа была непоколебима: нет, и всё. И стало ясно: камертон ни под кого не подстраивается.

В то время Наташа не писала стихов. И это её будто не печалило. Она говорила об этом с тем же спокойствием, что о заглавных буквах в уже написанных стихах: мол, ушли — может, ещё вернутся. Кино, вероятно, было для неё ещё одним способом рассказывать миру о мире.

Когда готовилась в печать четвертая книга Карпичевой («...когда я была большой»), Наталья так ответила на вопрос «о чем?», ужасно злящий любого художника: «О старом добром одиночестве любви». С тех пор тема не поменялась. «Кручинка», как она говорит, та же. Разве что любовь выросла. В этой теме Наталья выходит теперь далеко за пределы интимно-личного и видит многое кроме «я-сферы» - философ, аналитик и критик, афористичный, жесткий, нервный, будто любимый ею Станислав Ежи Лец.
Всмотримся в ее старый, почти десятилетней давности, афоризм – «анемия высокого». Диагноз найден безошибочно, озвучен будничным тоном, спокойным голосом, смело, как было, как есть. В мире кончилось, сломалось, оборвалось что-то важно-большое. В мире нет великих историй и страстей, как и спроса на них, а есть «хроника несобытий» и всеобщий «осенний марафон», унылый, как «провинциальные стансы». В мире медленно, но верно гаснет свет: «заходит солнце, а тебе не светит». Высокое снижается: «Что ни вспомнишь, всё бьётся – нечем благоговеть». Реальность (вместе с реальнейшими Верой, Надеждой, Любовью) вытекает из людей и предметов, словно из прохудившихся сосудов: «Остаётся лупить слепой молитвой по тишине». Призвук этого слепоглухонемого апокалипсиса раздается везде. В нем мерцает чувство «нет ничего», ощущение присутствия в «отсутственном месте», странном месте, где ни тепла, ни любви и никого, кто мог бы помочь: «как мало любви, боже, как мало любви… так мало тепла, боже, так много тебя, что кажется – только ты…» Оказывается, не только под миром, но и под Богом можно подвести черту, правда, пока не ставя точки (в финале этого текста – «надёжная» фигура умолчания).
Странный вкус для стихов молодого поэта: подведение итогов. И собственной жизни, и жизни двоих, и мира в целом. Каждый раз Карпичева словно создает и смотрит (одновременно!) «последний фильм» – без отрыва, не отводя глаз и сердца, – до последнего слова «конец»: «Всё пройдёт, стечёт, сровняет тебя с водой, сядь – сиди – руководствуйся принципом айкидо». В каждом ее новом стихотворении – призвук «Поэмы конца». Только в отличие от Цветаевой, Наталья не мыслит огромным, захватывающим дух космическим масштабом и пафосом. То бубнит себе под нос, не боясь узнаваемой монотонности Бродского, то смакует холод иронии, то играет поэтическими неловкостями и детскостями, словно шаля. Но цветаевская аура – стремление к неосуществимому, невозможному (например, быть ВСЕГДА, «быть или быть») – лейтмотив творчества. И, как у нее, боль (горькость, трудность, тяжесть) есть движущая сила и главный элемент дыхания, важнейшее условие истинности, осуществлённости жизни: «Дыши полным ходом скомканным кислородом». «И если ты в это небо лёг костьми, То каждый его дождь до глоточка твой».

К сожалению, я не успела вовремя разделить любовь к фигурному катанию с крёстной. Впервые я попала на каток к фигуристам уже по работе, сопровождая детей как преподаватель. Ребята уже знали чьи-то имена, названия элементов, а я лишь вспоминала наши разговоры об этом с Наташей. Дети с восторгом объясняли происходящее на льду, выкрикивали все эти «аксели» и «тулупы», но я слышала только голос крёстной.
Мне было радостно от того, что мои же ученики что-то мне объясняют. Но эта радость тут же отозвалась болью в горле и слезами в глазах: крёстная больше не расскажет мне о любимом фигуристе и о том, как он хорош в своём деле. Детям потом пришлось объяснить, что на стадионе это были не слёзы, а просто моя реакция на холодный воздух ледовой арены.

В «Люгаринке» Наташа только начала работать. Кто-то из библиотекарей ушёл раньше, и она на абонементе. Я как раз пораньше на литобъединение явилась. Пришла старушка — божий одуванчик. Милейшая бабулечка подошла к Наташе и говорит: «Девочка, мне нужна книжка, чтоб реки крови, чтоб прям жуть и чтоб все умерли в конце».
Мы с Н. тихо зависаем от такого контраста милой внешности. Включается Маргарита Викентьевна. Общими силами находят три книжки. «Точно всем каюк?» — переспрашивает бабуля. Наташа уже откровенно веселится: «Кровь стынет в жилах оттого, сколько крови льётся на этих страницах!» Не знаю, какие остальные книги были, а одна — что-то про династию Плантагенетов.

Наташа в тот год поступила в МаГУ, а я в то же время училась на последнем курсе колледжа. Мы приехали на день раньше, чтобы решить проблемы с заселением. Так как был уже вечер, пошли ночевать в моё общежитие на Дружбе, 36. Сходили за продуктами, достали посуду, которая оставалась в комнате на лето: две кастрюли — маленькую алюминиевую и эмалированную. Сварили макароны, в алюминиевой кастрюле пожарили сардельки с помидорами, а на десерт у нас было два больших спелых персика! Так мы отмечали начало Наташиной студенческой жизни. Сардельки, пожаренные в кастрюльке, стали нашим локальным мемом.

Помню, был самый конец зимы, и мы идём мимо базарной площади и смеёмся. Очень холодно, на площади идут проводы Зимы, люди смеются, конкурсы какие-то проводят. Возле одинокого ларька с мороженым никого нет. Мы начинаем фантазии на тему мороженого: «Конечно, какой дурак в такой холод будет есть мороженое, все только греются… и одновременно говорим: «Ну что, по мороженому, сестра?»… И мы шли, мёрзли, ели эскимо, смеялись. Потом у бабушки отогревались у печки, пили самый вкусный чай с листьями лесной земляники…

И вот — «Кукла Бога»! Презентация книги. Читаем, учим! Кроме меня, с заданием выучить наизусть хотя бы одно стихотворение Натальи Карпичевой справился, кажется, только Лев Ферштер.
Когда Наташа подписала мне авторский экземпляр «Куклы Бога», я задала ей вопрос: «Почему так сложно написано?» Ответ последовал моментально: «Дальше будет ещё сложнее». Так и случилось...

Этот Мишка из нашего детства — игрушка появилась в семье ещё до моего рождения. Когда Наташа родилась, медведь уже достаточно повидал на своём веку. У него двигались лапы, но одна была просто приставлена, так как внутренний механизм сломался. Потом папа всё-таки приклеил её, но она больше не двигалась. Ростом этот медведь был больше метра. Когда сестра играла и рассаживала свои игрушки, места в комнате почти не оставалось.
Игрушки нам покупал папа: привозил из командировок то огромную машину для брата, то кукольную коляску для сестры или куклу для меня. С нашими игрушками играли все дети во дворе. И ещё о медведях: когда Наташа родилась, папа на радостях купил ей нового мишку — чуть поменьше первого. Он был какой-то слащавый, кудрявый, с большими красивыми глазами, а если его наклонить, издавал рычаще-плаксивый звук. Но этот медведь в Наташиных стихах не фигурирует.
Первый медведь не пережил переезда. Родители сказали, что он старый, и отправили его вместе с кучей поломанных игрушек на свалку. Для нас это было нелёгкое расставание, но мама была непреклонна. Второй мишка переехал с нами в новую квартиру, но однажды его оставили на улице. Его занесло снегом — он, как настоящий хищник, перезимовал в сугробе. Весной он выглядел очень плохо, но его утрата была для нас уже не так горька.

Мне посчастливилось побывать на презентации новой книги Наташи Карпичевой «… когда я была большой». Я там был, пожалуй, единственным человеком «со стороны», а значит, представлял нас всех — людей сети, которые любят хорошие стихи. Огромное спасибо Наташе за прекрасную книгу, а ещё за невероятное наслаждение видеть и слышать, как она читает. Просто, буднично.
Ты здесь, а перед тобой — красивый человек, которого поцеловал Бог.
Я люблю читать стихи Наташи вслух. И только так. Чтобы на губах оставалось послевкусие и пространство перекатывалось в такт словам.

Думаю, многие в свой день рождения ждут поздравления от одного весьма конкретного человека. В моём случае это всегда была крёстная, Наташа. Самые яркие пожелания с необычными оборотами, а главное — всегда искренние! Её голос немного искажался в телефонной трубке, но всю заботу, тепло и любовь, которые она отправляла мне в подарок, я получала сполна.
После поздравлений мы обязательно немного беседовали. Возможно, она проверяла, правильно ли я поняла каждое ее напутствие, ведь её слова глубоко отпечатывались в памяти, но ровно на год — до следующего дня рождения. Когда мне исполнилось двадцать, я впервые не получила от крёстной звонка. И этого теперь мне будет не хватать всегда.

Моя сестра очень любила животных. Мы всё детство подбирали и выхаживали бездомных щенков и котят. Однажды Наташа привезла щенка болонки. Он был маленький, даже через порог перелезть не мог… Потом эта «болонка» вымахала в огромную собаку. У нас появилась даже своя семейная шутка: ходит человек с медведем и говорит: «Сейчас найду того, кто мне хомяка продал!»

Маленькая Злата любила гостей, но звать их — дело слишком взрослое. Поэтому, став старше, я всегда старалась пригласить крёстную к нам домой. Получалось это крайне редко: фестивали и конкурсы забирали у Наташи почти всё время. Даже на права я училась с расчётом на то, что смогу подвозить её и тем самым выкраивать время для встреч.
Тогда я начала звать её на прогулки. Гулять она любила, а я была счастлива составить ей компанию. Мы много разговаривали, пробовали в кафе её любимую пасту и выбирали ей духи. Позже, когда и гулять стали реже, я предложила встречаться в её обеденный перерыв. Так мы увиделись лишь однажды: я похвасталась желанными водительскими правами и в очередной раз напомнила, что мы всегда ждём её у себя.

Когда брат пошёл в школу, чтение давалось ему очень тяжело. Мама занималась с ним, а Наташа крутилась рядом. Получилось так, что учили читать брата, а вместе с ним быстро научилась и сестра. Ещё я помню, как мы играли в «настолки» всей семьёй: папа обязательно поддавался и пропускал ходы, чтобы Наташа не проиграла.
Нам никогда не было скучно. Наша бабушка жила довольно далеко (в 40–50 минутах ходьбы). Когда мы ходили к ней вдвоём, то чувствовали себя героями рассказа Н. Носова «Фантазёры»: могли сочинить целую историю о дереве у дороги или об опавших листьях на воде. Мы всё время что-то придумывали и смеялись. Кстати, сейчас я так же гуляю со своими детьми. Наверное, это уже семейное.

Как у меня появился брат, я плохо помню, так как мне было только три года. А когда появилась сестра, я была уже в более сознательном возрасте (мне было почти пять), и я очень хорошо помню этот момент. Нас с братом отвезли к бабушке; вечером сказали, что у нас появилась сестра, а через неделю мы были дома. В кроватке лежала куколка в жёлтой пелёнке с малиновыми ромбиками. Нам с братом доверили выбор имени — так появилась у нас Наташа. Я не знаю почему, но мама знала, что родится дочка (УЗИ тогда ещё не было). Мама для этого случая сшила розовое одеяло (в этом одеяле мы забирали из роддома и моих дочек: Злату и Полину, они тоже родились зимой). Мама у нас была строгая, но справедливая и любила всех нас одинаково, но папа души не чаял в маленькой дочке. У нас была куча игрушек: папа из каждой командировки привозил какую-нибудь большую игрушку, а с нашей игрушечной коляской играли все дети нашей улицы. А по вечерам мама читала нам сказки.

24 января 2026 года открылась выставка, посвященная памяти Наташи. Живопись не словесное искусство. Хотя она очень его любила. Довольно долго вместе со свой подругой Анной Наташа вела в контакте сообщество «солЬ водЫ». Эпиграф его: «Искусство — ложь, которая делает нас способными осознать правду» (Пабло Пикассо). Там были посты с картинами Пикассо, Шагала, других художников, прекрасные фотографии, привязанные к словам и музыке. Она понимала слово очень объемно. Оно было для нее и музыкой, и кино, и картиной, и воздухом... Главным близким другом, самой жизнью и вечностью. Богом. И абсолютно понятно, что слово Наташи останется и будет жить. Но наша задача помочь жить Памяти.

Осознание без ума. Многомерное мышление. Любовь, которая человека определяет и не обозначает… и которая живет на чувственном уровне. Отклик на эти стихи – это нахождение себя. Честность перед самим собой, после поиска себя в стихах. Поиск чувственный – самый важный поиск. Ответ на него – нахождение общего начала.
Если случается интуитивно распознать себя, тогда и слезы случаются.

Она однажды пришла на мой так называемый творческий вечер. И как же это было волнительно и приятно! Такие встречи происходят всегда суетливо. Но со временем (прокралось всё-таки время) суета осыпается, и остаётся улыбка на лице. Словно это было вчера. Словно это происходит сейчас. И ты снова слышишь, как она читает. Вспоминаешь, как она смеётся.
Тогда, давно, Наташа выглядела словно с другой планеты. То, как кто-то выглядит, зависит от свежести взгляда. Потом взгляд притупляется, и свежесть сменяется узнаваемостью. Вот как выглядит настоящий поэт? Так, как Наташа. И делайте со мной что хотите, но я не встречал больше никого, с кем бы это было так.
Сегодня День сурка. Мы снова встретились. И вспоминается одно из самых любимых стихотворений Настоящего Поэта Натальи Карпичевой.

Наташа была удивительно гармоничным человеком. В ней не было надлома, несмотря на пережитое. Только светлая грусть и та самая глубина, которая делает поэта Поэтом. Её стихи — это всегда диалог: с небом, с детством, с теми, «кто с крыльями». Помню, как на одном из своих творческих вечеров она читала: «И мы - только руки, простертые к Раю, / Бездомные люди в безлюдных домах». В этот момент в зале стояла абсолютная тишина - каждый чувствовал, что прикоснулся к чему-то очень личному и очень сокровенному.
Работать с Наташей рядом было честью и бесценной школой - школой чуткости, внимания к слову и к человеку. Таким и должен быть литературовед и настоящий поэт.

Как-то, листая сборник, подаренный Наташей, я наткнулась на строки, которые словно подсветили ту самую нашу лабораторную тишину, когда мы работали над рукописями: «Забираясь под рёбра небу, колокола / Воздух делают тоньше, временней и отзывчивей / И немного нужней». Вспомнила, как Наташа сидела за соседним столом, склонившись над текстом, и в комнате стояла та самая звенящая тишина, когда воздух становится тоньше и отзывчивей - будто всё пространство вслушивалось вместе с нами. Её сборник «… когда я была большой» (2011) после того разговора открылся для меня совсем иначе - за каждым словом встало её личное, выстраданное умение смотреть на мир глазами девочки, которая «… одна на всем земном хрустальном шаре».

Были у нас с Натали мероприятия постоянного посещения: парад на 9 Мая возле администрации города и фестиваль музыки и моды «Половодье». Обычно он тоже возле Курантов проходил, а мы там любили гулять.
Никогда мы с ней не говорили о том, кто и как из родных принимал участие в Великой Отечественной войне — просто покупали гвоздики и шли. Смотрели наш скромный парад, в толпе брели к монументу, старались вручить цветы именно ветеранам. Фотографировались. Дни обычно были погожие.
В отличие от «Половодья». Как говорится, как вы яхту назовёте… Всегда в этот день хоть немного дождя, но выливалось. Мы с Натали не сказать чтобы модницы — скорее, ценительницы прекрасного и необычного. Разговаривали мы с ней о том, что мода — это сиюминутное, а мы — про стиль. Как определить Наташин стиль? Наверное, тот самый «свободный художник». Поэтому на «Половодье» цепляло нас то, что выходило за рамки привычного: коллекции а-ля «вырвиглаз». И музыка на мероприятии всегда была «не такая». А Наташа очень наслушанная была и постоянно пополняла свой музыкальный багаж.

Весна, 2013.
Иногда бывали депрессии. Или просто пасмурно на душе. Один из таких разговоров. Мини-неотложка Вконтакте. По разговору заметно, что она раскрываться болью не хочет. Не любила жаловаться. Может, потому боли этой (или ее послевкусия или ее предчувствия) в стихах так много.
-Наташ, у тебя все в порядке? Что-то волнуюсь я. Волнение это появилось после прослушивания композиции «Доброта» в «Соли» (группа Наташи Вконтакте «Соль воды»). И усилилось, когда поняла, что под своим аккаунтом ты сюда почти не заходишь (в ВК у Наташи была еще одна страница под ником Роман Никаноров). Все хорошо? Приходи сегодня на детский фильм «Вам и не снилось»... (речь идет о просмотре в киноклубе Академического лицея, куда Наташа иногда захаживала, обсуждала фильмы вместе со мной, студентами и школьниками).
-Привет, Тань. Столько всего навалилось, на многолюдной странице сил нету сидеть. Болею-депрессую, сплю, сны какие-то всё воспалённые.
-Ясно. Надо жить, как Чехов в «Трех сестрах» завещал. Даже когда невыносимо, надо жить. Ты к людям выходи погреться иногда. Вот Кирилла Медведева приходи послушать, он будет читать стихи в лицее (речь идет об очередной творческой встрече в Академической лицее, организуемой тогда мною). Держись!
-Спасибо тебе, хорошая Таня, ты всегда нужные слова находишь. И дела нужные))...
-Наташ, все выправится, или как там у Булгакова - все будет правильно, на этом построен мир.

О чем мы чаще всего с ней говорили? Любовь и творчество. Ну а что еще имеет значение для поэта?
В начале июня 2011 года Наташа сказала: «Тань, я решилась на книжку. Будет называться "Когда я была большой". Собственно, я её давно потихоньку собрала. Потребность была, намерения не было. Теперь вроде всё есть. Нарисовала сама для неё обложку. Это я там сижу-гляжу. На следующей неделе, наверное, пущу всё это гулять в типографию. Пошли гулять!»
Меня смутила парадоксальная мысль про потребность и намерение. Ответила она так: «Из потребности я её, эту книжку, уже в глубине души, где-то ооочень глубоко держала за свежие шелестящие страницы (страсть как люблю тактильное ощущение книг)...» Вот как, оказывается, из света на свет рождаются книги.

Как-то я её спрашиваю: «Наташко (так мы друг друга называли всегда — Ноташко и Анько), а ты хоть ешь что-нибудь существенное?» Я-то на маминых харчах всегда к ней в общежитие сытая приходила, только со сладостями. А она тогда как раз с прозой экспериментировала — «Роман с рассветом» писала. Говорит: «Да ты знаешь, когда я пишу, я ни есть, ни спать не могу. Поток идёт, и я не могу прерваться».
Тогда я впервые столкнулась с этой оборотной стороной творчества. Физическое тело уходит на второй план, на первый выходит что-то… Наверное, то самое божественное озарение.

Наташина каморка в общежитии. Натали сама нарисовала на стенах то, в окружении чего ей на тот момент было комфортно жить и творить. Что-то в чёрно-розовых тонах, популярных тогда у субкультуры эмо: чёрная кошка, луна, тёмные изогнутые ветви, паук в паутине. Так мне вспоминается. Обстановка аскетичная: стол, заваленный бумагами, книжная полка, кровать, электрочайник.
Вот и чаёвничали с ней. Пирожные да шоколадки ели. А я душу изливала: какие-то у меня тогда первые любовные терзания были. Дичь творила. А Натали никогда не осуждала. Слушала, жалела.

Познакомились мы с Натальей в МаГУ. Я тогда работала лаборантом на кафедре русской литературы ХХ века. Наташа была сначала студенткой, потом аспиранткой, а затем возглавила лабораторию литературоведческих исследований. Сказать по правде, Наташа меня поначалу несколько раздражала. Она казалась мне слишком спокойной, заторможенной что ли. И только когда начинаешь общаться с человеком, слушать его, узнавать… и узнавать в каких-то моментах себя в нём, тогда и понимаешь, что рассудительность и глубокий взгляд на вещи могут казаться поначалу заторможенностью.
У нас оказалось много общего. Мы слушали одну музыку (типа широко известной в узких кругах группы «Сегодняночью»), любили необычных людей, например актёра Джонни Деппа (и вообще всё и всех красивых), много ходить пешком и много чего ещё. Так и рождается дружба.
Гуляли мы с Натали много. Нахаживали модные ныне десять тысяч шагов, не думая о ЗОЖе. Болтали о чём-то тогда важном. Любили либо в сторону администрации гулять, либо в сторону ныне не существующего кинотеатра «Магнит». Там за ним сквер был. Зиму не помню, а вот осень — да. Наташка в клёшах (чёрно-белая клетка), кожаная куртка. Шарфы она тогда ещё не любила. Идём и листьями шуршим… Широкими длинными брючинами загребаем. Пёсик подбежал: приземистый, рыжеватый. Натали треплет макушку его крупной башки своими скрюченными от болезни пальцами. Она всегда была добра к животным. И ко всем добра.

Продолжаем наши осенние разговоры с Наташей. Говорит об одном из близких ей людей: «Знаешь, он мне однажды рассказывал, как в детстве потерялся и шёл один по улицам, не представляя, где он находится, и при этом изо всех сил делал вид, что у него всё в порядке, как будто бы он просто гуляет, чтобы встречные не догадались. Часто вижу в нём вот этого потерявшегося бодрящегося мальчика». Я ей тогда сказала, что это взгляд истинной женщины на мужчину – как на потерявшегося мальчика, притворяющегося, что большой. А сейчас вот думаю, что историю эту она запомнила и так близко приняла к сердцу не из-за него, а из-за себя. Понимаете! Поэт может только хотеть или притворяться в мире своим, но всегда ему много-немного чужой. Много-немного…

Начало осени, 2011, разговариваем: «Боюсь, Тань, совсем-совсем боюсь. Тем более, что совсем-совсем близких у меня всегда было совсем-совсем мало. Хочу короткий ум, короткую память. Но волосы сейчас отращиваю, только челку всё время стригу. Галина Борисовна* сегодня рассказывала о своей поездке по святым местам – так меня туда потянуло. Никогда не могла равновесие... Принесу тебе свою книжку, наконец. Я сейчас живу в книжном музее имени меня. Везде стопки книжки. Стопок много, а книжка – одна»

*Галина Борисовна Петрова – коллега, друг и крестная мать Натальи.

Осенью 2011 года на «застольных беседах» (table talk) в клубе «9/1» была представлена книга Натальи «…когда я была большой». Мне захотелось тогда выучить одно стихотворение. Для меня всегда важно найти в сборнике хотя бы один созвучный мне текст, и я его нашла — стихотворение «А мне».
Литераторы же, в свою очередь, предложили к презентации следующей книги выучить по одному понравившемуся тексту Натальи (что оказалось весьма нетривиальной задачей). Забегая вперёд, скажу, что с этим вызовом, кроме меня, справится только Лев Ферштер.

Соль воды... Натали создала эту группу в соцсети «ВКонтакте» и сделала меня администратором. Она — Поэт, я — Гражданин. Был ещё Ронни Никаноров, который обозначался в админах словом «Толпа». Хотя на тот момент это было её альтер эго. Игрушечный поросёнок Ронни (Роман Никаноров), кажется, воплощал всё то, что в психологии называется словом «Ребёнок». Наташин «Родитель» решал вопросы быта, «Взрослый» защищал диссертацию, а «Ребёнок» хулиганил в «Соли воды».
Ну как хулиганил? Посты были то ироничными, то глубокими и пронзительными, то лёгкими и позитивными. Но всегда цепляющими: картинка и звуковой ряд. Проще некуда — и сложнее некуда! Иногда я тоже делала посты. Это были для меня муки выбора: какую картинку? Какую музыку? Почему-то мне кажется, что Наташка свои мини-послания миру делала на одном дыхании.
Промотала сейчас их — и почувствовала облегчающую дыхание солЬ водЫ.

конец фильма

Вот ведь задачка: рассказать о Наташе Карпичевой. О Поэте, стихи которого бесконечно люблю. О человеке, которого знал лично. Но почему же «знал»? Знаю.
Время — бессовестная условность. Пытается спрятать от нас важное под ярлыком «прошлое» и замаскировать предстоящее под вывеской «будущее». Не в этот раз.
Мы не такие уж большие друзья с Наташей. Скорее — соратники по творчеству. Пусть и пересекались не так часто. Я читал её стихи всем, до кого мог дотянуться, и получал от этого невозможное удовольствие. В этом же и состоит смысл творчества?

Стихи Натальи имеют призвук письма. Эпистолярность отзвуком присутствует в каждом из них как атмосфера, как задача, как способ. Уединенность и сочиненность, обдуманность и выношенность, одинокость и замкнутость письма сродни интроверсии, близки молчанию с привкусом предельно выговоренного:
Письмо, как и молитва, всегда кому-то. Кто этот кто? Прежде всего, кто-то очень похожий. Сходство мужского и женского характеров – знак интерсексуальности новой карпичевской поэзии, где половина стихотворений – от лица мужчины, половина – женским голосом и чувством. Любовь без телесности и пола, не преодоление телесности (как у близких ей М. Цветаевой, В. Павловой), а именно бестелесность знаком сходства (больного родства) входит в формулу двоих.
Двое в поэзии Карпичевой вне логики событийности, все быта, в стороне от земли, словно в прострации, которая есть странствие потерянных друг другом душ. В философском плане метареализм, с которым сама Н. Карпичева связывает свою поэзию, – это мета-физический реализм, т.е. реализм не физической данности, а сверхфизической природы вещей. Поэтому где находятся ее двое – вопрос без определенного ответа.
Двое в поэзии Карпичевой – «внепланетяне», «вылитые чужане» Их общий потерянный рай – прошлое. То, что там случилось-произошло, названо обтекаемо – «всё наше то-сё». Да и нужны ли объяснения, когда ситуация непонимания, разъединения, разлучения, разминовения родственных душ вечна, как и путь одиночества, вычерчиваемый ею, одиночества всеохватного, встречного? Всякое усилие, старание понять другого причиняет почти физическую боль.
Каждый текст Карпичевой – это своеобразный автопортрет героини, без конкретных красок, цветов, линий, лиц, извивов, но с четко читаемым лица не общим выраженьем. По нему можно прочитать, каким образом выстраивает свою художественную планету поэт, что и как думает о себе и мире. Лирическая героиня Карпичевой выходит на новый уровень личного существования, когда отсутствие гармонии есть некая другая гармония.

Наташа — редкий человек на нашей земле, владеющий божественным языком. Это не только система понятий, не речь, не мелодика, не ритм. Это всё перечисленное, но и нечто большее. Всё названное сплавляется в одно смыслом и содержанием. Её стихотворения — прямая речь. Но это божественная, изначальная речь: слова сплетаются и пересекаются, отбивая рифмами ритм, как музыка; живые слова свободно играют смыслом, как будто переливаясь: в утверждении одного порождаются новые смыслы, не теряя утверждённого.
Это божественный монолог, в котором единицы — не слова, а смысловые идеи, которые, передавая суть, озаряют новыми идеями. Такова, кажется, речь небесных сфер, состоящая из всего, что человечество изобрело для самовыражения; при этом — с высочайшей плотностью смысла, но лёгкая, ясная и красивая. Строчки зачаровывают, поражают, вдохновляют и совершенно очаровывают. Откровение без пророчества, вечность и мгновение, гений без безумства. Сплетение парадоксов и прямая ясность, возможность и неизбежность, любовь и рок, сложное и простое, высокое и низкое в органичном единстве.
Как героиня русских сказок, как Василиса Премудрая (она же — Прекрасная), Наташа поражает мощью ума, глубиной чувства, силой слова. И так же она кротка, проста и мудра. И с чувством юмора — как признак нормальности. Как-то я ей сказал, что если идеи для творчества иссякнут, можно писать про русские сериалы. Она ответила, что для этого их смотреть надо.
Наташа создавала некий ореол благословенности в творческом мире города. С её уходом возникла незаполняемая пустота, ощущение, что всё стало слишком плохо: Бог разочаровался в людях и забрал её к себе, окончив благословенное время. Но остались стихотворения, напоминающие о мощи Наташиного дара. Они все великолепны. Но особенно мне нравится «Солнце».

Однажды Наташа сказала мне, что, мол, все мы — музыканты, поэты — «непутёвые». И говорит: «Как будто и пути-то у нас нет явного, потому и непутёвые». Но я не соглашусь сейчас. У тебя, Наташа, был путь — верить. Ты умела верить, поддерживать тихо, почти беззвучно. И это всегда было сильнее тысячи слов.
Бывало, встретишь Наташу где-нибудь у библиотеки имени Б. Ручьёва (она там работала), о том, о сём с ней — о жизни, о творчестве. Скажет мало, но то, что скажет, — всегда глубоко и поэтично, всегда мудро и с любовью.
А ещё твой путь — кудесничать, слово заколдовывать. Кто, как не ты, так чувствовал слово, видел все его подводные течения, слышал шёпот рыб — тихих, но мудрых? Я всегда вожу с собой, куда бы ни поехала, твои сборники «Кукла бога» и «Книга рыб». Потому что тонкие образы, созданные тобой, Наташа, твоя чуткая душа и мышление близки мне. Так мало в жизни встречаешь людей с близким мироощущением. А с тобой — такое было.
Стихотворения из этих книг открываются мне до сих пор. Я их ещё не до конца разгадала. И оттого книги твои — глубина-океан, в котором плавают «пескарики вдохновения» (Наташа сама однажды так окрестила процесс творчества: «пескариков ловить», говорит).
У Наташи есть стихотворение «Анемия высокого». Вот теперь, с её уходом, у нас без неё — «анемия высокого». Потому что Наташа нас подтягивала, держала высоту, тоненькую ниточку. Нам тебя не хватает, Наташа. Добрая тебе память.

Аннушка… Наташа очень любила это имя. И стихотворений о ней много. Но эта Аннушка — не я, как некоторые думали. Так звали Наташину маму. Эта любовь к маме частично перенеслась и на меня. «Книгу рыб» Натали вручила мне с подписью: «Моей любимой Аннушке на память и на все другие случаи».
Когда Наташа сообщила мне о том, что её мамы не стало, я как-то поверхностно среагировала. Это я сейчас понимаю. На тот момент мало я сталкивалась с уходом близких. Какие-то дежурные фразы промолвила. Растерялась как-то. А для моей подруги это было… По стихам её понятно, как это было.
Теперь вот думаю: словно ещё одного ангела-хранителя обрела она в лице Аннушки. Который длил — насколько мог — срок её пребывания в этом мире.

Если человек талантлив, это проявляется в любом его деле. В отношении крёстной я поняла это достаточно рано. Мы часто выходили гулять с мамой и сестрой, но когда к нам присоединялась крёстная, Наташа, обычная прогулка превращалась в настоящую выставку! Мы могли рисовать сухой пастелью в осеннем сквере и получать живые картины, на которых даже деревья были «в настроении». Я и сейчас стараюсь прокладывать маршруты через тот сквер, ведь там стоят те же деревья, что она рисовала.
Мы могли просто идти по аллее, а в итоге получалась целая фотосессия, к которой позже мы придумывали сюжет. Благодаря этому её хобби сегодня я могу хвастаться как смешными, так и серьёзными детскими фотографиями. Творить она могла из чего угодно. Столько всего в этом мире она умела связать и объединить. И она делала это.

Январь, 2013 год. Договариваемся о творческой встрече

- Наташ, хочу отметить твой день рождения в лицее чтением твоим, а не хочешь читать, то просто разговорами о том, что ты любишь читать и слушать. Покажешь, почитаешь, ммм? Выходи уже к людям опять! Вчера с Петей Щеголихиным встречи с тобой вспоминали.
- Я почитаю, Тань. Новых немного (много не выучу, а с листа разучилась), старых чуть-чуть, море моё позовём, если он сможет (так она называла Альбера Губайдуллина, который часто помогал ей в мелодекламации), под гитарку чего-нибудь. Как-нибудь так ненадолго. На час или чуть побольше. Я не люблю, когда долго. Мне кажется, что я у людей жизнь ворую... И ещё боюсь, что им скучно...
- Это, Наташ, все так говорят, а вдруг буду неинтересен, скучен, не нужен, а вот про «ворую жизнь» никто пока не сказал. Странное ощущение и мысль, я, получается, каждый своим уроком ворую жизнь у людей. Точно! Наташ, а ты не хочешь почитать любимое? И дать послушать, показать (мультик твой любимый, например). Я хочу, чтобы ты, как друзьям, свой мир приоткрыла. Как думаешь? И твое. Твое, конечно!
- Ага, подумаю. Давай, как-нибудь без жёсткой структуры и так, чтоб остановить можно было в любой момент без сожаления), но про уроки - это другое. Это ты даришь, Тань, тому, кто хочет, чтобы его одарили.
- Воруют у себя сами, кто тебя не слушает. Ты напиши потом, когда, какого числа тебе удобнее и в каком часу, чтобы лицеисты смогли (встречи с Наташей несколько раз проходили в Академическом лицее, где я работаю). Я бы твою-нашу фотосессию врубила на экран, и всё. Хочу начать не со слайдов, а с музыки сразу (до всяких приветствий). С Альбертом порепетируем. А потом уже поздороваемся. И закончить хочу уходом в музыкальное.

И вот оно, литургическое — трёхстишие из скромной книжицы, но с броским названием «По чёрной лестнице из красного угла»; ступенчато раскладываю его (так готовят соборную литургию в праздники Страстей Господних): «Теперь я знаю: ложь — это всё на свете. И вычисляю: правда — всё остальное… Но я — перевесную (!!!) … Не считаясь со мной, наступают песочные дни / Мы с тобой будем Бог, поглотив заменителя веры… / И небо настежь откроет двери / И сквозняком будет долго литься / Тот, Которому не в Кого верить / И Некому помолиться». Литургия не предполагает видение, она исходит, свершается и завершается силой и правдой веры; в трёхстишии поэта видение неизбежно, и оно усиливает и веру, и любовь к Богу… Аминь!

В текстах Наташи мало растворяющих описаний. Она не испытывает большой привязанности к глаголам. Её интересуют имена – постоянные, непререкаемые, окончательные, вечные, весомые философские категории – мир, свет, мрак, огонь, любовь, вера, ложь, пространство и время... В её мире всё приобретает налёт философичности и экзистенциальности, даже лёд, даже сажа – становятся философскими категориями.
Тексты Натальи густы, как произведения раннего Пастернака. Они – многогранники, на сторонах которых – смыслы, то скрываются, то открываются. Иногда они похожи на литую, нерасторжимую цепочку-ряд философских наблюдений-открытий, какими умел думать Бродский: «Это ряд наблюдений – в углу темно, взгляд оставляет на вещи след, вода представляет собой стекло, человек страшней, чем его скелет». Наталья именно так обозначает свой мыслительный процесс – ряды мыслей.

Для настоящего поэта 36,6 – стыдная температура. Он должен быть пламенем, тем, «кто пламенней всех». В груди носить «угль, пылающий огнем». Среди 4-х стихий огонь для Натальи наиболее значим. Почему догадаться нетрудно: самый жаркий, палящий, страстный, темпераментный, уничтожающий, как пожар, и сам всегда пребывающий в агонии.
Место, где можно отдохнуть от горения и вылечиться от ожогов – небо. Там периодически переводит дух и дыхание лирическая героиня, после обжигающих, ранящих прогулок по земле. Ей действительно очень больно пребывать в мире, ступать по нему, так же, как и падать с небес. И тем не менее полет необходим, даже если «в небо дверь заколочена и на стук отвечает лишь дрожью»
По большому счету, четыре планетарных элемента: вода, земля и небо (воздух), огонь, так часто упоминаемые в книге «Зима понарошку», гораздо менее прочны, жизнеобразующи, жизнеспособны и более условны и отвлеченны в её художественной планете, чем пятый элемент – Слово.

Не секрет, что столичная пресса не слишком жалует провинциальных авторов, но иногда бывают и счастливые исключения. Как-то на излете нулевых "Литературная газета" поручила своему корреспонденту обзвонить писательские союзы и узнать, чем дышит провинция. Магнитогорских тружеников пера в опросе представлял поэт Николай Якшин. Он сжато, насколько позволял газетный формат, перечислил достижения литераторов-земляков и с особой гордостью упомянул о юном магнитогорском даровании - девушке, только что выпустившей замечательный сборник стихов. Увы, без форс-мажора не обошлось. То ли подвело качество мобильной связи, то ли в преддверии нового года номер сдавался в авральном режиме и некому было произвести сверку, но из последнего номера уходящего года вся страна узнала о том, что главной надеждой магнитогорской литературы является... Наталья КЫрНЫчева.

В её текстах слово равно мысли. В уравнении стихотворения оно – и данное, и искомое, оно – и вопрос, и ответ. Её поэзия – поэзия интеллекта, в этом смысле ей близки Бродский и Пастернак, Тарковский и Заболоцкий, каждый по-своему пережившие философскую интоксикацию.
Теснота, плотность, густота, частота, сгущение образов, слов, мыслей, их разнообразные повторы, которые усиливают данный эффект. Такое ощущение, что поэт, творя поэтический мир, строит единственно возможный фундамент, на котором можно как-то выжить среди то волн, то огня. Создаёт нечто весомое и незыблемое в безопорном мире, что-то, в чём, как в «железобетоне» можно хотя бы на время укрыться, если не спастись.
У Натальи нет чистой любовной лирики, вообще нет жанровой чистоты. Зато есть сгущение-пульсация философской мысли в каждом отрезке текста. Она перевешивает непосредственные переживания, спонтанные откровения, бессознательные открытия, иррациональную интуитивность. Наталья сторонник обдуманных чувств, сознательных поступков и слов. Она поэт выношенных откровений. Даже переживая вспышку стихийности, её лирическая героиня или уже обдумывает её или готовится дать ей оценку.

Наталья Карпичева – поэт-парадоксалист. В её стихах преизбыток намеренных паралогизмов, которые выявляют противоречивое переживание жизни. В её художественном мире поражает абсолютное неразличение синонимов и антонимов; и очень трудно провести грань между постмодернистской игрой смыслами и поиском новых смыслов. В карпичевской поэзии понятие «лабиринт» не совсем постмодернистское, как и её парадокс, который рождён, с одной стороны, желанием найти окончательный ответ, окончательную формулировку смысла и знания, произведя пограничный анализ мира, а с другой - жаждой совершить побег от всякой однозначности.
Пребывать в бытии, обладать пониманием своего бытия, иметь отношение к своему бытию – своей сущности – вот к чему экзистенциально устремлена лирическая героиня – постоянно и повсеместно. Но постичь смысл бытия в себе и себя в бытии не помогут ни вопросы, ни ответы.
Вера и надежда постоянно соседствуют с темами обмана, маски, лжи, фальши. Ведь веря и надеясь, всегда рискуешь ошибиться. Вера в «манну» и ожидание «удара под дых»
Ложь в трактовке Натальи – это не утешительный обман, не иллюзионизм и даже не антоним правды, а «заменитель веры», т.е. «безверье». И она, буквально продираясь через «фальшь истины» и «правду лжи», идёт по нечеткой «грани-границе» между модернизмом и постмодернизмом, продуцирующими соответственно поиск истины и поиск заблуждений (иллюзий, обманов). И к их диалектическому единству всё же не приходит. Вместо него – перед нами очередной паралогизм: «Теперь я знаю: ложь – это всё на свете, // И вычисляю: правда – всё остальное».

Чудно и чудно название сборника «Зама понарошку..». Им акцентируется то, чего так мало в книге: детскость, мягкая улыбка, заключённые в слове «понарошку», это просторечие настраивает нас на простое, неважное, неподконтрольное сознанию мышление сердцем, интуитивное выговаривание, а не осознанный поиск слов. Стихотворение на обложке в прямом смысле слова вне, за пределами сборника (как строчка «судьба вызывает на бой» – словно за пределами этого стихотворения). Представить, что его написал поэт, сотворивший «И кому нужно небо…» или «Заставляют мечтать» – очень трудно. Всё равно, что подумать будто строки: «Прижалась к окошку зима понарошку // И шлейф бело-нежный несёт за собой…» – написал М.Ю. Лермонтов или Ф.И. Тютчев.

Первое, что сразу же привлекает внимание в стихах Натальи – и густота, которая к тому же имеет явное формальное выражение. Звуковые и смысловые, морфемные и словесные повторы, тавтологии и плеоназмы – мотивированные и немотивированные, просчитанные или внезапные, появляются в её стихах очень часто.
Во-вторых, для Натальи существеннее не растворить слово, а поместить внутрь янтаря мысли, закрепив вожделенный знак, подтвердив и утвердив его найденную и искомую неизменность.
Третий вариант объяснения – это буквальный перевод слова плеоназм на русский с греческого – «преизбыток». Есть ощущение, что для поэта важнее пересказать (в значении преизбыточно рассказать), нежели недосказать. Повтор, тавтология, плеоназм – это способ усилить смысл сказанного. И это усиление в её художественном пространстве срабатывает лучше, чем так любимые всеми поэтами метафоры, олицетворения, эпитеты и сравнения.
В её текстах мало «неуверенных» вводных конструкций: «Может быть». «Возможно». «Быть может»…». Чаще перед нами выношенные решения, продуманность и окончательность формулировок. Натальина книга – книга парадоксов, неожиданных и странных открытий и откровений, мнений и суждений, резко расходящихся с общепринятым, со здравым смыслом.
Мысль поэта-аналитика работает настолько интенсивно, упрямо, катаржно, нервно, что кажется, будто каждое стихотворение – это сложное уравнение. В нём есть и запись задачи, и свои неизвестные, и поиск значений и смыслов, и решения.
Её уравнение решается здесь и сейчас в режиме реального времени (совместно с читателем) без остановки и без надежды на ответ, некое принципиально невыводимое число ПИ, которое всё-таки зачем-то необходимо найти.

Думаю, до этой первой встречи мы с Наташей все же виделись. Все-таки обе с филфака. С пятого – самого высокого в МаГУ – этажа. Элита, начитанные, воздушные, возвышенные, неотмирные. Все это я, конечно, с иронией говорю, но, если честно, Наташа была именно такой. На полном и абсолютном серьезе. Вот только в день нашего знакомства, свершившегося по инициативе Галины Борисовны Петровой*, она произвела на меня совсем другое впечатление. Если совсем коротко – сонный ребенок (или медлительный и спокойный ребенок, что само по себе оксюморон, но большие поэты, как известно, складываются из противоречий и противоположностей).
Вернусь к Галине Борисовне. Наташу она опекала и как старший друг, и как мама, крестная мама. Причем не думаю, что взяла она ее под опеку из-за слабости, детскости или неприспособленности к решению взрослых вопросов. Причина была иной. Она видела в Наташе нечто большое, сильное, важное, что стоило и опекать, и жалеть, и защищать.
И вот на кафедре русской литературы ХХ века, где мы обе тогда работали, Галина Борисовна сказала мне, что надо съездить в больницу, навестить Наташу. Это была просьба-совет. Я, кажется, тогда возразила: «Мы же незнакомы». Перечень доводов не помню, но главные таковы: она одна, она болеет. Какие еще нужны слова? Еду. Перед парами (первое неудобство). Туда, где почти не бывала раньше, неизвестный мне район трестовской больницы (второе - еще более - явное неудобство). Виляю-петляю по больничным коридорам. Третье неудобство – самое большое – мы не знакомы, а надо что-то сказать. Думаю, первые мои слова были приветами от кафедры и жалкими попытками объяснить, почему вместо вкусняшек и полноценной еды я привезла клоуна. Да, яркая (как будто только из балагана) игрушка. Наверное, мне показалось, когда я принимала решение подарить ей этого веселого человечка, что улыбки лечебны.
Кстати, всю нашу первую недолгую встречу она улыбалась. А что говорила, не помню. Это была очень открытая улыбка. Детская. И в то же время внимательная. Понимающая каждое слово и неслово. Понимающая глупый подарок и странный визит-знакомство. Все понимающая!

Когда болезнь немного отступила, Наташа продолжила работать в кабинете при кафедре литературы ХХ века. Начала писать кандидатскую диссертацию под руководством А. А. Торшина.
Однажды мы встретились с ней утром перед занятиями.
— Вы знаете, — сказала Наташа, — я сейчас увидела, что стены нашего университета дали трещину…
Господи, пророк ты наш… Не прошло и десяти лет после этих слов, как университет исчез — в самом прямом смысле. И вот теперь нет вуза, нет и Наташи.

Читаю: «Вот Вам» — стих о даровых дожде и снеге: «владейте», ибо «Ваши истины — правдоподобны». И следом возникает «правдоподобие» мысли о «правдоподобии» стихослова в застроченном формате: если свободное, чистое слово принять за «дождь» и «снег», то слова, вовлечённые в строку, в поток поэтики стиха, «неспособны воссоздать, создавая вторично». И поэт (Н. К.) вопрошает Того, кто дарует и дождь, и снег, и первоначальное Слово: коли «Вы — судья. Вы — апостол» и «Вам — всё так просто. Ведь у Вас же есть Вы! Что же я?» Стих обретает энергию истовой молитвы… и быть ей сотворённой в последующих стихах… и нарождается, и начинает звучать иная, досель неслыханная литургия о Слове и Духе, о Поэте и Боге!

Бывает "сложная" сложность, трудная... - от такой хочется отмахнуться и идти дальше лёгким шагом. У Натальи Карпичевой сложность языка - манящая и интригующая... Мужской стиль, интеллектуальный, невероятно образный! Помню, вчитываясь в её ранние строчки в ЖЖ ("Живой журнал"), мне хотелось их понять, дорасти до её стихов, стать лучше...
Наташа - как комета: пролетела - и осветила всё удивительным светом, а мы остались наслаждаться этой красотой, подняв головы высоко-высоко и задумавшись над чем-то своим... У неё - свой Космос, своя Вселенная. Осталась непостижимой – на вырост...

Стук клавиш печатной машинки и запах тонкой желтоватой писчей бумаги — вот что мне сразу вспоминается, когда я вижу какое-нибудь стихотворение Наташи из первых двух сборников. Бумага была именно тонкая и именно желтоватая. У нас в вузовской редакции (МаГУ) были многолетние запасы, которые мы всё никак не могли дотратить. Плотная и белая шла на официальные дела, а для личных целей брали старую.
Юрий Ильясов, глава литобъединения МаГУ, приносил её тетрадки, читал вслух то, что понравилось и зацепило, делал пометки. А потом давал всё это мне — превратить из рукописей в печатный текст. Я вставлял лист, вглядывался в почерк и начинал колотить.
Так у меня и стоит перед глазами это до сих пор: «Тишина несовместима (тук-туду-тук-тук-тук) с барабанной перепонкой (тук-туду-тук-тук-тук). Подавай ей сладких песен (тук-туду-тук-тук-тук), но не крик, не вопль, не стон (тук-туду-тук-тук-тук)». Это, кстати, моё любимое стихотворение у Наташи.
Все стихи из первых двух её сборников прошли через мои пальцы. Я был проводником между ними и печатным листом.

Немногие знают, что в Магнитогорске уже почти двадцать лет существует самый настоящий клуб знатоков «Что? Где? Когда?». Сейчас он квартирует по субботам в главной библиотеке города, а в пору своего становления ютился в полуподвальном помещении детского клуба в одной из пятиэтажек.
Кто только не приходил в наш клуб в те далекие дни, чтобы поучаствовать во всемирных интеллектуальных баталиях на базе свежих пакетов вопросов из Интернета! Одними из самых необычных гостей была команда местных литераторов, носившая остроумное название «Друзди». Душой этой компании была Наташа Карпичева, а капитанил в ней прозаик Станислав Севастьянов. Обычно лингвисты в интеллектуальных играх на вес золота, поскольку классические произведения и языковые шарады в вопросах – самое обычное явление. Так что результаты ребята показывали неплохие, а в минуты обсуждения за столом то и дело был слышен негромкий, но уверенный голос Наташи, отстаивающей очередную версию.
«Назвался друздем – полезай в кузов». В начале апреля 2009-го наш клуб держал традиционный экзамен – игрался традиционный «Кубок городов», где каждый город был представлен лучшими своими командами. Наряду со старожилами честь Магнитки защищали и «Друзди». Скидок не было никому: в том году турнир выдался наисложнейший. Впрочем, хотя набрали мы тогда в сумме очков в разы меньше Москвы или Питера, но зато обогнали Курган, Мюнхен и Вашингтон.
Как жаль, что тех дней уже не вернуть. Но ничто не проходит бесследно – на сайте международного рейтинга навсегда, как мушка в янтаре, осталась личная страница знатока Натальи Леонидовны Карпичевой. Правда, теперь к ее досье добавилась вторая, роковая дата.

Она тогда училась в аспирантуре, я — на студенческой скамье. Мы вышли курить на парапет, и Наташа пошла в буфет. А потом и я пришла. Она не ела. Что-то набрасывала в блокнот, встала и пошла просто ходить по коридору. Потом села.
Я читала очень много её черновиков — они были уже готовы к публикации. Писалось это в трансе, в ходьбе и в ледяном стекле зимы, к которому она прижалась лбом. Стихи рождаются просто, но стоят дорого.

Я на втором курсе была, и Шулежкова затеяла какой-то большой праздник. Меня, Таянову и Карпичеву потащила стихи читать. И всё бы ничего, но нас поставили на каблуки, чёрт-те во что нарядили. А софиты дико старые и жарят как в бане. Мы стоим потные, на каблуках шатаемся. Еле слезли со сцены, пришли в буфет, купили мороженого и самой холодной минералки. Наташа шутила, что даже поэтам совсем не романтично приходится потеть.

В середине нулевых годов мне посчастливилось исполнять роль научного руководителя Наташиной кандидатской диссертации по поздней новеллистике В. Гроссмана. Именно посчастливилось, так как, сотрудничая с аспирантом, который не только имеет собственную точку зрения на сложные явления литературного процесса, но и аргументированно отстаивает её, получаешь истинное удовольствие.
Наташа при всей её скромности и даже некоторой отстранённости от суеты повседневности, когда вступала в дискуссию по той или иной животрепещущей проблеме, говорила коротко, но ёмко. Она, если в том возникала необходимость, не уходила от острых вопросов. Показательно, что не без удовольствия принимая участие в мозговых штурмах, после завершения генерации идей с успехом выступала в роли критика, демонстрируя при этом неординарность и убедительность суждений.
Остаётся с прискорбием сожалеть, что столь яркая личность покинула нас на взлёте своих творческих сил. Светлая память этому замечательному человеку.

Юрий Ильясов вёл «Мечту», и в первом наборе у него была малышка Настя Ващенко. Про Карпичеву там знали все: Юрий Фёдорович часто про неё рассказывал. И вот мы приходим на «взрослое» заседание, и Настя тоже — её бабушка не успела забрать, она часто с нами ходила рисовать.
Говорю: «Это Наташа Карпичева». Настя в пышном платьице, светлые косички, глазищи кукольные: «Правда? Настоящая? А потрогать можно?» Наташа смеётся, приседает перед ней и берёт её за руку. Настя выносит вердикт: «Вполне себе человеческая, классно!» Оказалось, она думала, что Наташа должна светиться, как фея из мультика. Шесть лет дитю.

Эти стихи Наташи Карпичевой я читала 21 марта 2011 года в 311-й аудитории лицея при МаГУ. Тогда это был первый Таяновский поэтический вечер, приуроченный к Всемирному дню поэзии. На столах были разложены подборки новых текстов Натальи, а у меня с собой был её сборник «Разговор с рассветом» и выбранное оттуда стихотворение, созвучное моему настроению. Иначе зачем учить стихи?
Я и не собиралась выступать, но это был вечер-бенефис Карпичевой. Сидевший рядом поэт Сергей Рыков буквально подстёгивал меня. Кто фотографировал тогда — не знаю, не помню, но фото с жёлтенькой книгой в руках сохранила. Сама Наташа в тот день была очень скромна, даже застенчива.

Стихотворение Натальи Карпичевой "Уходишь?" – это лаконичный монолог, передающий боль расставания и невысказанное желание понять причину ухода. Автор сконцентрирована на эмоциональной тяжести прощания, выраженной через минимальное количество слов. Ключевой особенностью стихотворения является его построение. Короткие предложения, каждое из которых является отдельным смысловым блоком, усиливают ощущение фрагментарности и разорванности, отражающих состояние лирической героини. Вопросительное название "Уходишь?" сразу вводит в атмосферу тревоги и ожидания, а отсутствие рифмы и ритма создает эффект естественности и искренности.
Центральная тема – расставание – тесно связана с мотивами одиночества, боли и невысказанной надежды. Героиня осознает неизбежность ухода, но ее слова содержат внутреннюю борьбу между принятием и стремлением к пониманию. Мотив невысказанности подчеркивает невозможность или нежелание прямо спросить о причине, что усиливает ощущение драматизма. Выразительность стихотворения достигается за счет простоты и лаконичности языка. Отсутствие сложных метафор и эпитетов компенсируется концентрацией на эмоциональной насыщенности каждого слова. Именно в этой простоте кроется сила воздействия, позволяющая читателю сопереживать героиню и чувствовать ее боль. Стихотворение оставляет впечатление крика души, сжатого до нескольких скупых строк.
Эмоциональная окраска стихотворения создается за счет употребления глаголов в настоящем времени ("уходишь", "молчишь"), что подчеркивает актуальность переживания и ощущение происходящего "здесь и сейчас". Отсутствие развернутых описаний внешности или обстановки фокусирует внимание читателя исключительно на внутреннем состоянии героини. Это интимное пространство, в которое читатель погружается, ощущая свою причастность к происходящей драме. Смысловая многослойность стихотворения проявляется в возможности различных интерпретаций причины расставания: осознанный выбор одного из партнеров или же результат накопившихся противоречий и непонимания. Автор оставляет этот вопрос открытым, позволяя читателю самому заполнить пустоты между строками опытом собственных переживаний. Структурно стихотворение организовано таким образом, чтобы каждое слово имело максимальный вес. Отсутствие лишних деталей и повторов создает эффект сжатости и интенсивности. Это похоже на короткий вздох, за которым скрывается целая буря эмоций. Именно лаконичность делает стихотворение запоминающимся и глубоко проникающим в сознание.
В заключение можно отметить, что стихотворение Натальи Карпичевой "Уходишь?" – это творение мастера Слова. Автор использует минимальные языковые средства, но при этом создает мощный эмоциональный эффект, заставляя читателя задуматься о природе расставаний, одиночества и невысказанных чувств. Это стихотворение – своеобразный ключик к пониманию хрупкости человеческих отношений и важности искреннего общения. Простота формы и искренность содержания делают его близким каждому, кто переживал боль расставания.
"Уходишь?" – это не вопрос, это крик души, застывший в нескольких коротких строках.

Знакомство с Наташей у меня началось задолго до личной встречи — в литературном кружке в родном для нас с ней Брединском районе. Мне, тогда еще школьнику, показывали ее стихотворения, как «учебное пособие» по стихосложению. И ставили в пример, конечно. Позднее, в общежитии при Магнитогорским госуниверситете, меня заселили в комнату, в которой обои от плинтуса до потолка были исписаны цитатами из русской классики, языковыми шарадами, филологическими шутками. Как выяснилось, в этой комнате пять лет жила Наташа со своими однокурсницами. И только на первом курсе состоялось личное знакомство. Признаться, я представлял ее немного иначе. Стихи рисовали образ автора-провокатора, автора-шутника, а в реальности это был скромный, улыбчивый, вдумчивый человек. В личной библиотеке у меня несколько ее книг, но больше всего запомнился «Обитаемый остров». Не спрашивайте - почему? Сам не знаю.

К середине 1990-х гг. вокруг Ю.Ф. Ильясова образовался круг талантливой студенческой молодежи [Юрий Федорович Ильясов (1950-2012), российский поэт, руководитель ЛИТО в Магнитогорском гос. пед. институте].
На пятом этаже, где базировался филологический факультет МГПИ (декан д-р пед. наук Пономарева Л.Д.), в 536-й аудитории можно было послушать новые стихи студийцев Ю.Ф. Ильясова, порой там разгорались горячие споры, а заседания поэтов затягивались дотемна.
Юрий Федорович являлся наставником Натальи Карпичевой. Н. Карпичева подчеркивала в своем наставнике особое чувство ответственности за поэтический дар и главенство темы учителя и ученика в его творчестве.
Позже под руководством д. филол. наук, проф. М.М. Полехиной, в рамках регионального направления Лаборатории литературоведческих исследований, благодаря энтузиазму талантливых литературных критиков - канд. филол. наук Н.Л. Карпичевой, доц. Т.А. Таяновой было создано благодатное научное, художественное пространство для творчества одаренной молодежи.

Я читала (тоже вслух) стихи Наташи в нашей деревне. Наша соседка — человек, по-русски говорящий плохо (читать вообще не может). Так вот, она встала и, когда я умолкла, попросила почитать ещё. Я спросила её: зачем ей? Человек русский язык почти не знает. Она сказала, что это звучит как что-то светлое и святое.
Это пожилая женщина за семьдесят, которую в деревне у нас не слишком любят за её отстранённость. Она смотрела на Наташино фото и улыбалась. Сказала: «Эта искра понимает детей, а пишет для духов».

Мы с приятелями тогда взяли лодку напрокат и плыли мимо дикого пляжа. На пляже сидела Наташа. За ней — огромное поваленное дерево, и тени танцевали на лице, делая её дриадой. На ней были простые шорты, какая-то майка, и тонкие-тонкие руки держали телефон. Она что-то писала в нём, и у неё было совершенно удивительное лицо. Не красивое, а прекрасное — с этой вот её морщинкой на лбу и складочкой у губ справа.
Она была не из этого мира всегда. Но в тот момент это было видно всем. «Какая странная, смотри!» — сказал мне тогда мой приятель. И я просто кивнула. Странная. Не отсюда, иная, волшебная. Она не просто творила волшебство. Она была им — стихийным, чистым, истинным.

В 2001-м, когда я поступила в МаГУ на журналистику, Наташа уже была третьекурсницей — взрослой и недосягаемой. До появления журналистов деление студентов на филфаке было чётким: писатели и читатели. Творцы — авторы прозы, поэзии, даже КВНовских шуток — всегда стояли на факультете особняком: их знали все и боготворили.
Нас, первокурсников, традиционно познакомили с литстудией и с газетой «Мой университет». Так вошли в мою реальность редактор Виталий Владимирович Цыганков, руководитель университетского ЛИТО Юрий Фёдорович Ильясов, юная, светлая Наташа Карпичева и многие другие творческие люди, которые до сего дня являются для меня точками света.
Тех, кто приносил в газету поэзию, Юрий Фёдорович регулярно высматривал в университетских коридорах и звал зайти на чай. В редакции вечно стоял крепкий махорочный дым. На рабочем столе, на подоконниках и стульях стопками лежали книги, рукописи, исчерканные листки. В его кабинете я никогда не слышала литературоведческих терминов или конкретных оценок, но чувствовала, что здесь живёт вдохновение. Разбирая принесённые студентом-поэтом тексты, Юрий Фёдорович часто пронзительно, увлечённо, громко начинал читать вслух. Это были стихи студийцев.
О Наташе Карпичевой я впервые услышала именно от Ильясова. Он читал наизусть, а летучие строки юношеской поэзии неслись в распахнутые двери и окна. Узорчатость и образность текстов Наташи, её сложные рифмы и переносы, а главное — так чётко проявляющийся за сложной структурой смысл — озарили меня!
Близкого знакомства у меня с Наташей не случилось, но мы знали стихи друг друга, а это много! У нас были тёплые взгляды и полуулыбки поддержки на конференциях и конкурсах чтецов, общая колыбель всей читающей братии — читальный зал, университетская событийка и общая почва, которую давал филфак. Когда была издана книга Наташи «Разговор с рассветом», я страшно гордилась, что знаю автора.
Сейчас, когда уже нет университета и нашего филфака, Юрия Фёдоровича и Наташи, особенно остро ощущается, что гуманитарный вуз стал для Магнитки эпохой, которой, наверное, не суждено повториться…

В тишине лаборатории

Мы познакомились с Наташей в Лаборатории литературоведческих исследований МаГУ, где работали вместе около двух лет. Я сразу почувствовала: рядом со мной человек необычный. В ней не было суеты, стремления громко заявить о себе - только удивительная тишина и глубина. Она работала рядом, но будто бы одновременно пребывала где-то еще - в тех мирах, которые позже открывались нам в ее стихах.
Помню, как мы вместе готовили мероприятия по гранту. Наташа никогда не говорила громко, не спорила, но каждое ее слово было наполнено таким весом, что к нему невольно прислушивались. В ней жило какое-то абсолютное, ненавязчивое знание - о времени, о месте человека в мироздании, о том главном, что большинство из нас в повседневной суете просто не замечает. Казалось, она видит то, что скрыто от многих: за обыденными вещами - вечность, за словами - музыку.

Перечитал (ненароком) стих «Цветочки» и, что называется, прибалдел. И следом помянул Н. К. низким поклоном, и восторгом, и благодарением всего лишь за одну строку, но вписанную в стих дважды: «Русский язык ворочается в русском небе».

И затрубили небесные ангелы: «Аллилуйя!», и Всевышний (знаю, Россию Он любит) благословил эту строку… И быть ей на слуху и устах многих, воспринимающих русский язык, русское слово как дар божий… Ай да Наталья из селения Бреды! Кланяюсь и благодарю…

Мы с Натали в молодые годы были авантюрны и легки на подъём. Как-то раз пригласила нас на свадьбу аспирантка, имени которой я сейчас даже и не вспомню. В какую-то отдалённую деревню. И мы поехали. Собирали нас как в опасную экспедицию: мол, на деревенской свадьбе без драки не обходится, аккуратнее там с местным населением.

Свадьба прошла вполне мирно. А из всего, что там было, я помню только то, как мы с Наташей танцевали. Столовая и танцпол были в разных залах. Вот в отдельном зале мы и плясали вдвоём (уж не знаю, почему остальные гости не танцевали). Не помню музыки, помню только Наташины движения. Она всегда так пританцовывала: согнутые в локтях руки приподняты чуть выше головы, глаза прикрыты, плавные покачивания телом в такт мелодии. Не знаю, почему эта картинка перед глазами. Наверное, потому, что Натали вообще нечасто танцевала. А потом и совсем перестала. Характер вечеринок как-то поменялся с течением времени.

Стихи с водой… они разные… Но в итоге поэт Н. К. выводит иное: «это всё вода, и то всё вода, аллилуйя, это чистой воды вода». Называется «приплыли — выходи на берег»… Но вот строка: «от большой земли и воды — одиночество». И в это одиночество вписаны: «долгий август как интермеццо», и «нестройный хор молодых огней», и «гидросфера улиц» с «жёлтыми такси», и «облачный сидр» над ними, и «трижды вспомнишь о трёх китах», и самоирония — «чем спасаться вообще — обоюдоострой недостаточностью глубины и сна»… Но увы, одиночество, в отличие от воды, не сливается в один сосуд, коим является душа и дух человека, и перелить его в другой сосуд невозможно… В одном безводном стихе так и речено: «и вот остаёшься один на один, один на полтора — с лихвою».

Когда я прочитал строку «ущелье дышит глубоко и щедро», подумал: можно топать дальше. Сколько подобных ущелий я прошёл в своей горотопной жизни — не вспомнить. Но в последних двух строках прочёл: «засим лови как выпадет на сердце грядущий снег как божье вещество» — и понял: из этого ущелья мне не выбраться, и повернул назад. И вот оно: «почти спасаться духом дровяным — как тишина причёсывает нервы — Бог здесь не крайний, но последний…» И почуял каким-то непостижимым усилием авторского провидения: эти строки адресованы мне и только мне…

И тогда я вцепился в строку: «в тебе сказалась странненькость его». Читалось как диагноз, как предупреждение о грядущем смещении моего бытия в пока неведомую сторону… И само бытие уподобилось Ущелью — как и все ущелья, имеющему изначальную высоту, небесный свет и сползающему в горные низы, далее к равнинному покою. Но в стихотворении была ещё одна строка: «смотри на это как со стороны». Пробовал — не получалось… Ущелье оставалось глубоко личным владением, пролегающим через тернии сознания, души и духа; и когда я входил или спускался в него, они открывались мне в своей полноте и ясности. Да, Богу ущелье сие ведомо, и Он любит его и позволяет мне говорить свои сакральные слова, как в строке: «кристаллизуя смысл гостевой».

Однажды автор этих строк попросила меня провести её в это ущелье. Я пообещал, но мы не успели… Она покинула нас, перебралась в мир, где нет ни гор, ни ущелий: «там звёздный грог под сенью Анапурны», и там: «не суть, ни знать, не чуять, каково / возьми об этом из второго скерцо / засим лови, как выпадет на сердце / грядущий снег как божье вещество».

И снег выпал.

Помню, в тот день было солнечно. Мы собрались в Центральной городской библиотеке на очередное заседание Союза российских писателей. Участники собрания уже расселись по своим местам, завершили разминочные разговоры друг с другом, навели фокус внимания на председателя, положили в рот по последней перед официальной частью конфете и приготовились серьезно отрабатывать повестку встречи. Я как секретарь, исполнитель регламентов и процедур, хранитель времени (и прочее) обвожу всех предстартовым взглядом и вдруг замечаю, что Наталья Карпичева что-то увлеченно смотрит в своем смартфоне, улыбается и произносит тихо, почти про себя: «Ну же, давай, делай! Еще один прыжок, не падать…». Выдерживаю небольшую паузу, рассчитывая на «возвращение» Натальи, но безуспешно. Участники ждут. Повестка не движется. Тогда говорю ей тоном учителя, не к месту парадируя классический школьный образ: «Наталья Леонидовна, Вы не могли бы уделить нам немного своего бесценного внимания?».

Наталья Леонидовна неохотно и виновато поднимает свои синие (так ведь?) глаза, смотрит на меня и смущенно отвечает: «А что, уже время? Но ведь Юдзуру Ханю еще не закончил произвольную… Ладно, досмотрю в записи. Жаль…». Да, действительно, жаль – мне до сих пор жаль, что позволил себе отвлечь досадными мелочами Мастера поэтической эстетики от Мастера эстетики ледовой – кто знает, какие строки в тот момент пришли или готовились прийти «оттуда», чтобы чуть позже сорваться на лист с тонкой иголки карандашного проводника.

Она очень любила фигурное катание – самый поэтичный из всех видов спорта. Надеюсь, что «там» его тоже транслируют для всех причастных. И никто не позволяет себе отвлекать их от просмотра.

В «Этюдах и ноктюрнах» смертное смыкается как смотрины смыслов, исчезающих в бессмысленности небытия, в «чёрной дыре» несмиренного сознания… «не сладко, но со вкусом умирать» — «дышать и это тоже умирание» — «и намоленный воздух всё ниже, всё реже уже, до востребования, до смерти» — «если кто-то из нас умрёт, только тот, кто неумираем» — «смертью переболев» — «и жизнь и смерть — богачки и банкротки» — «меряешь только одною живою смертью» — «вид из окна не больше смерти». Увы, умирать со вкусом не пришлось: смерть, прощание, погребение, поминание, истовые скорби, могила как скит, в коем сокрылась, казалось, живая скиталица души и духа. И наши последующие посмертные посылы к ней — «чтобы безмолвия не сотворить еси нам…» — тоже исчезают в «чёрной дыре» небытия… Ныне она там…

Главное, кажется, сказано в «Либретто тишины»: «останется одна забава дорогая, и, догорая, свет оставит нас одних. останемся одни (кто нас оберегает, тот нас не бережёт) – останемся одни. останется одно – идти лечить учёных, учить идти домой потерянных в ночи… оставь прекрасную, как нежность, обречённость…». Все вокруг может гаснуть, истончаться, обманывать, кроме живого стремления к кому-то «потерянному в ночи» по тонкой нити из «неполынных» слов, что прорастают в жизни, а не на бумаге «буковкой на крови». Пусть иногда кажется, будто в поэзии Натальи Карпичевой эта нить (нить к другому) оборвана, и тщетно искать чувство, что жизнь продолжается, тем более вместе, тем более всегда... Тем не менее, она продолжается как раз в стремлении-проникновении в нетленные области жизни-смерти-любви, в поиске последней откровенности, в мучительной жажде чистосердечья. И, конечно, в чудесном ответе «быть или быть», который вовсе не портит «подвопросная», «недоверчивая вера» (В. Павлова) в то, что это возможно.

Скомканный, помятый, использованный кислород, а то и вовсе сгущенный до формулы дождя, не просто удачная метафора – диагноз. Диагноз легких, которые разучились (или стыдятся, или боятся или просто больше не помнят как) вдыхать и выдыхать любовь. Наверное, общий диагноз. С призвуком конца. Именно эта установка на диагностирование влечет за собой одну из самых привлекательных черт поэзии Натальи (отсылающую нас к ее любимым Бродскому и Лецу) – афоризацию, «формульность» афоризма: «нет совести печальнее, чем речь». «Что ни вспомнишь, всё бьётся – нечем благоговеть». «Мировая скорбь – мой нехитрый скарб».

Мысль поэта-аналитика работает настолько интенсивно, упрямо, каторжно, нервно, что кажется, будто каждое стихотворение – это сложное уравнение, где есть и запись задачи, и свои неизвестные, и поиск значений и смыслов. Уравнение решается здесь и сейчас, совместно с читателем, без остановки и часто без надежды на ответ. Это некое принципиально невыводимое число ПИ, которое все-таки зачем-то необходимо найти. Карпичевой, на мой взгляд, очень близко цветаевское: «Две любимые вещи в мире: песня и формула».

октябрь уж не отступит – это два,

а стало быть, во-первых, не отпустит:

протяжный сон, продлённая трава

и на зиму засоленное пусто.

(«Октябрь (провинциальный стансы)»).

Героиня Карпичевой – «внепланетянка», «вылитая чужанка», бездомная русалка, страдающая откровенной немотой чувств и «бескожностью». Инородное тело на суше, но и в море/небе не совсем своя. Ее потерянный рай – прошлое. То, что там случилось-произошло, дано обтекаемо. Да и нужны ли объяснения, когда ситуация разъединения, разлучения, разминовения с родным, вечна, как и путь одиночества, вычерчиваемый ею почти в каждом тексте? И именно в присутствии памяти всеохватность и «всеобщесть» одиночества особенно очевидны. «Вот память-именинница, гляди, не оставляет брошенное тело». Но «Что ни вспомнишь, всё бьётся – нечем благоговеть». И «почти ничто о тебе не помнит, и эта дверь могла бы в косяк врасти». Думаю, в ее грустной философии прошлого забвение не кризис памяти, а ее второе имя.

Может показаться, что все сказанное выше ведет к тому, будто Карпичева – поэт минорный, тупиковый, трагический. Однако ее лирическая героиня часто выходит на столь высокий уровень личного существования, что отсутствие гармонии оборачивается некой другой гармонией. Казалось бы, откуда ей взяться, коли не только весь мир, но и мир души ранен, поврежден, не целен? С одной стороны, перед нами беспощадный аналитик потери и разлуки («родилась старухой»), чьи прохладные, но прочные опоры – формульность, аналитичность. С другой стороны, мы видим почти цветаевскую наэлектризованность болью-страстью, вечно плохую погоду самочувствия (зима-осень). Однако все это умиряется мудрым спокойствием и бесслезной, бесстрашной самоиронией философа собственной и «всехней» боли, одним росчерком пера, одним афоризмом побеждающего гамлетовское беспокойство и суету совести: «быть или быть»!

Я помню Наталью Карпичеву серьёзным поэтом в жюри поэтического слэма. Ощущение в шестнадцатилетнем тебе: «Кого-кого, а её точно можно бояться на поэтическом ринге».

Спустя полгода приходишь на презентацию её «Книги рыб» — и ни страха, ни смятения. Только приятное спокойствие, шум волн, ветер и молчание. Последнее её сообщение мне было примерно таким: «Удачи тебе, Кирилл! Ты нынче схалтурил».

Наталья как никто другой видела всё и всё знала. Вот и сейчас — смотрит и видит всех нас. Нам же остаётся помнить, читать «Книгу рыб» и ей улыбаться. В вечность.

Я помню похороны Николая Васильевича Якшина. Он ушёл ведь летом, а у всех внутри мёртвый холод был. Все отошли поминать, там стол был. Я не пила тогда и без пиетета относилась к поминкам.

Наташа одна стояла над могилой. Плакала «по-бабьи», закусив указательный палец в кулачке, а вторую руку положив на сердце. Настоящая, как перед Богом. Этот Человек умел не только любить, но и отпускать как никто другой.

Прошло время. Я уже несколько лет принимала участие в полюбившемся мне фестивале «Видеостихия» и радовалась как ребёнок, когда получала такие сообщения от Наташи:

«Шейла, добрый день. Не знаю, питаете ли Вы слабость к дипломам, но мы питаем :) Посему — вот дипломы нашего фестиваля в количестве 3 штук. Благодарим Вас за участие, Вы умеете встряхнуть и зарядить пространство. Надеемся увидеть Ваше творчество (и творчество Ваших поклонников) на следующем фестивале!..»

В общем, мы продолжали общаться, иногда обменивались творческими новостями, я ей присылала свои новые работы, мы обсуждали возможности видеофестиваля, и вдруг…

И вдруг.

«С прискорбием сообщаем, что… что земной путь Натальи Леонидовны Карпичевой оборвался после тяжёлой болезни. Оборвался сегодня, 4 мая 2025 года».

Наташа, подожди, как это? Как же так? Но…

Но — «Слово останется. Только оно одно…» (Н.К.)

«Логос»

(Наташе Карпичевой)

Звезды в серебре…

Ворон прокричал

Горе на горе,

За горой — причал.

В поле лебеда,

Выйди за порог.

Небо не беда —

Приголубит Бог.

На ладью взойди,

Да из яви в навь…

Только, погоди! —

Нам стихи оставь,

Да прости нас всех!…

Тихо,

Не спеша,

Логос прорастет

Рифмой:

На-

та-

ша.

Я волновалась ей писать. Мне сказали, что можно прочитать стихи на презентации новой книги «Книга рыб».

На выбор – два текста: «колыбельная» и «жизнь». И в моей душе почти сразу заплескался этот золотой карась, принесенный с рыбалки живым, веруя в жизнь. Которая утекает… А та осень такая светлая была, такая новая – первый курс студенчества, первая любовь, первая любимая книга стихов. Вся, целиком. Рыбка-кабачок неслась на нерест, а Книгу рыб, я пронесла (провезла поездами, проплакала со сна, проговорила, стуча зубами) с собой через такую разную свою юность. И такое это было благо – читать Наташино. Соленое и золотое.

Забавно вспоминать, но мы с Натали когда-то организовали «Партию посылающих на фиг». Название Наташино. И устав она сочинила, и символику нарисовала (не сохранилась, увы).

Уж не помню, кого мы там собирались посылать на фиг, но с завидной регулярностью собирались у меня дома узким кругом членов партии — по совместительству моих подруг-филологов. Пили чай, ели вкусности. На лидере (Наташке) неизменно был красный галстук. Составлялся протокол заседания. Вносились предложения, ставились на голосование. Наверное, наше советское детство в нас говорило. Пожизненные октябрята, мы хотели снова почувствовать единение под знамёнами общей идеи. Но в отличие от детства — не социально ориентированной, а гуманитарно-филологической.

Однажды в конце лета мы ездили в «Магнитогорский дом печати» забирать тираж её новой книги. Нужно было видеть Наташино лицо! Как ребёнок, получивший желанный подарок, она разорвала бумагу и бережно достала из пачки свою книжечку (она их так ласково называла), открыла, пролистала, положила обратно, погладила, довольно улыбнулась... Это было 31 августа 2017 года, а забирали мы «Книгу рыб». Она подписала её мне: «В последний из дней незнания 2017 года н. э. от автора».

А ещё я буду её помнить, читать стихи (в голове они звучат голосом Наташечки) и пытаться понять, о чём она хотела нам рассказать — непостижимая, а теперь и вечная...

Кажется, с Игорем я познакомилась позже, чем с Наташей, или нет, наоборот? В любом случае, формула «Игорь+Наташа» в случае их пары оказалась тем редким случаем единого целого, которое на два уже никогда не распадётся. И при этом естественном единстве каждый из них умудрялся оставаться собой, не уменьшаясь и не растворяясь друг в друге. Жаль только, что Игорь, безусловно признавая поэтический талант Наташи, перестал писать стихи. В быту Игорь излучал спокойствие, а Наташа позволяла себя быть дитем, забавным и немного капризным.

Игорь называл Наташу камертоном, и мне кажется, что это определение выходило за рамки их творческого тандема, а Наташа была камертоном для настройки всей их жизни, каждого мгновения.

Тот учебный год был лучшим: мы жили по разным общежитиям, я познакомилась с девочками из комнаты Наташи, а она — с моими подругами. Мы до сих пор хорошо общаемся, хотя и редко. Каждую субботу Наташа приходила ко мне в гости, мы вместе слушали на «Нашем Радио» «Чартову дюжину». Наташа приходила после учёбы в одно и то же время, и я садилась на подоконник, высматривая знакомый силуэт. На мой день рождения мы сделали себе подарок: я и две Наташи пошли на сольный концерт Вячеслава Бутусова. Мы испытали непередаваемые эмоции. Даже не верится, что мы уже не встретимся, не поболтаем, не посмеёмся вместе… У меня подрастают две дочки, у них разница в возрасте такая же, как у нас с Наташей. Я иногда смотрю на них, и мне кажется, что наша история продолжается в моих детях.

В самом начале моего знакомства с Наташей, при подготовке к съемкам фильма "Гидра", мне доверили управление недавно приобретенной камерой "Никон 7100" ("Гидру" мы снимали именно на этот фотоаппарат). Камера была личным приобретением Наташи и прошла с нами долгий путь. Наташа придумала ласковое обращение к ней, она назвала "Никон" Никонорушкой. Постепенно вся съемочная группа стала пользоваться этим именем, хоть мы иногда и подшучивали над ним. В Наташе всегда сохранялась нежность и к вещам, и к людям. Впоследствии и другие вещи, значимые для неё, получали имя, что добавляло им одушевленности и пробуждало трепетное отношение к ним"

PS
Помню, фотоаппарат "Никон 7100" мы брали в кредит в М-Видео. Я искал работу тогда, и Наташа решила продать свой старенький, непригодный для видеосъемки "Никон 40". Хватило на начальный взнос. Взяли еще, помню, один единственный объектив 35 мм и пошли снимать "полный метр". Это было наше счастье неведения. Звук на дублировании голосов актеров, кстати, мы писали не на микрофон, а на все тот же "Никон" (Игорь Гончаров)

Да, Наталья создает любовную лирику, но каждым своим отправленным и неотправленным любовным посланием она подводит итог и собственной жизни, и жизни двоих, и мира в целом, словно создает и смотрит (одновременно!) «последний фильм» – без отрыва, не отводя глаз и сердца, – до последнего слова «конец»:

Теперь сижу, как большой, – под ноль в нулевой ничьей,
Вычеркнутый и чёрный, – как тень, донельзя, до нет.
И мы банкроты ночей, но будет казнён казначей,
И тает луны на нёбе отравленный леденец,
И ты во мне хлюпаешь дверью, так и не вернув ключей.
.................................................................
Такое другое кино. Конец фильма. Конец.

Лаконизм, определенность, четкость, формульность, предельная концентрация смысла в ее афоризмах неизменно отмечены черно-белым юмором, вернее, печально окончательным, ранимо-беспомощным полусерьезом.
Этот смех – внутрь и, во-первых, над собой. Даже общаясь с самым дорогим своим человеком, героиня говорит словно в себя. Стихи уходящие, уводящие, живущие и говорящие вовнутрь, а не наружу. «Я сказал, что вся эта боль – цветочки, и вот она отцвела и теперь застряла в трахее такой барбарисиной». Думаю, основные строки Карпичевой написаны в поисках идеального молчания, понятости помимо слов.

Согласитесь вы или нет, но я считаю, что Наталья Карпичева является самой яркой звездой в нашей локальной системе небесных поэтических тел (тех, кого я знаю, да и многих, кого не знаю). Звездой, чей свет перекрывает мерцание большинства сияющих и просто поблескивающих на известном нам творческом небосклоне — очевидно и основательно.
Хотя не будем делить, ибо поэт Карпичева имеет свой личный высокий пьедестал. Поэзия Наташи отличается от массы творящего большинства своей «настоящностью», качественностью и притягательностью, не глядя обходя проблемы местечкового толка: неудержимую графоманиачность, унылый строй и сермяжный пафос глубинки. При этом она обладает всеми признаками настоящей литературы, поскольку литературное мышление Наташи широко, глубоко и насыщенно, и самым выгодным образом раскрывается в её поэзии. Воплощается всё её богатство в совершенной форме стиха, достигшей в настоящее время абсолюта.
Обобщая, я определю поэзию Натальи Карпичевой так, как вижу и люблю её я: гениальная душа и нежное сердце неумирающе живой, прекрасной женщины, заключённые в оболочку поэтических строк. Творчество её стоит читать: например, заглянуть в её «Живой журнал» или заиметь книгу из рук самого творца. Ведь Наташа, словно солнце её одноимённого стихотворения, осеняет читателя теплом и светом; она — подпитка живым. Всегда радостно прикоснуться к уникальному явлению её, дабы снова почувствовать себя живее и полнее, чем ты был до.

Душа.
Глаза.
Щека.
Рука -
Вот путь слезы издалека
Прозрачной капелькой росы,
Её судьба – судьба слезы,
……………………………

Поэзия Натальи Карпичевой – это важная часть культуры Магнитогорска, уральской поэзии, голос поэта, отражающий душу и характер Магнитки.
Поэзия Натальи Карпичевой – это целые миры, сотканные из тончайших нитей чувств и наблюдений. В её стихах оживают и пронзительная красота уральской природы, и тихая грусть осенних вечеров, и неудержимая радость первых лучей солнца.
Наталья Карпичева с удивительной чуткостью раскрывает глубину и сложность человеческой души, показывая всю палитру чувств – от всепоглощающей любви до щемящей боли утраты. Её стихи заставляют задуматься о вечных вопросах бытия, о смысле жизни и о месте человека в этом мире. Звучат отголоски творчества Ахматовой, Цветаевой и Пастернака, но она не подражает им, а творчески переосмысливает поэтическое наследие, создавая свой собственный, уникальный стиль.
В стихотворении Натальи Карпичевой «Слеза» отправной точкой становится простое наблюдение, но постепенно оно разворачивается в философское обобщение.
Карпичева наделяет слезу качествами живого существа, способного чувствовать, отражать, даже говорить. Ассонансы создают эффект текучести, погружая читателя в состояние созерцания и размышления, приглашая читателя разделить с автором момент уязвимости и искренности. Слеза - микрокосм, в котором отражается не только личная боль, но и общечеловеческое страдание. Эта идея усиливается благодаря использованию контрастов: хрупкость слезы противопоставляется глубине и интенсивности переживаний, которые она несет в себе. Поэт создает пространство для интерпретации и позволяет каждому читателю соотнести стихотворение со своим личным опытом. Несмотря на кажущуюся простоту, «Слеза» обладает многослойностью. В ней можно увидеть не только признание в слабости и уязвимости, но и утверждение силы человеческого духа, его способности к сопереживанию и исцелению. В завершении можно сказать, что стихотворение Натальи Карпичевой – это тонкое и проникновенное исследование природы эмоций. Оно приглашает читателя к диалогу, заставляет задуматься о собственной уязвимости и о связи между людьми. "Слеза" – это напоминание о том, что сочувствие и понимание – это основа человеческого общежития, и что даже в моменты отчаяния можно найти силы для продолжения пути.

Так держится сама собой болезнь покинутости, чем-то странно-мягкая. Из снов, из слуха, из усталости (когда не снег, не шаг, а звук пространство будет мерить между тем и этим) родится силами друг в друге соответствие – и вечер, бездорожье, тишина.

И вся эта наша жизнь болеет покинутостью. Где ты, Мисюсь?

В поэзии Натальи Карпичевой есть одна странная особенность: она начинается там, где заканчиваются слова. Вернее, там, где слова перестают быть просто словами и становятся чем-то иным — веществом, материей, плотью мира. Читая её, ловишь себя на том, что между строк возникает затишье, которое длится дольше, чем сама строка.

И в этом интервале, в этом зазоре вдруг проступает то, что не поддаётся описанию, — та самая «абсолютная, невысказанная вода», с которой всё начиналось и к которой всё возвращается. Тишина здесь — не пауза между звуками, а дверь. Та, что открывается только тому, кто умеет ждать и вслушиваться. За этой дверью — целый мир.

Четыре сборника Натальи Карпичевой — «…когда я была большой», «Кукла Бога», «Книга рыб», «Этюды и ноктюрны» — и есть этот мир. Язык в нём удивительно естественен: здесь слова не подбираются по законам благозвучия, а «живут той жизнью, какой живут обитатели водоёма, неспешно перемещаясь в безграничности среды». Они имеют вес, плотность, солёный привкус на губах. Они могут ранить, как осколок стекла, или убаюкивать, как тёплая волна.

Наташа не ушла. Она осталась как откровение от этой вселенной, как вдох, который выносит на поверхность.
Как всё просто: есть человек — и близкий, и далёкий, и земной, и нереальный. Мир не заслуживает таких людей надолго. Наташа для меня просто есть — она везде. Просто очень не хватает её улыбки и мягкости голоса. От них суета отступала и возникало ощущение вечности: настоящей, огромной и непобедимой.
Я узнала Наташу в творчестве. И какая точная была отведена ей роль — "художественный камертон"! Настрой или просто строй — это то, что без неё сломалось.
Остались стихи. Стихи Натальи Карпичевой, к которым я обращаюсь, когда нужно найти ответы на вопросы, когда нужно замедлиться и подумать, когда хочется стать лучше.
Спасибо тебе, Наташа!..

О фестивале видеопоэзии «Видеостихия»

Из Наташиного письма мне: «Когда речь идёт о деле (о хорошем, в общем, деле — привитии вкуса людям, которым нужна навигация, ибо сами они не смогут сориентироваться), то всегда лучше делать, чем не делать. Даже ради тех людей, которые откроют для себя, например, Ваше творчество, посмотрят, почитают, что-то поймут, вырастут над собой, сподобятся на свои попытки. Я, в общем, сама поэт, и мне кажется, что не самый плохой, но, будучи ещё и организатором больших культурных проектов (в ущерб собственному творчеству, потому что на него остаётся катастрофически мало времени и сил), я понимаю, что большое и общее порой важнее частного. Для нас очень важна судьба видеопоэзии как жанра, в котором такие авторы, как Вы, принимают участие (и должны принимать участие, коль скоро Вы можете быть флагманом, тащить и менять культурное пространство)... В общем, надеюсь, я Вас не утомила пафосом...»

Я улыбнулась, потому что никакого пафоса не почувствовала, но почувствовала горящую, честную, искреннюю душу Творца и пошла искать информацию об этом человеке. Узнала, что Наталья Карпичева родилась и живет на Южном Урале, является филологом по образованию и к тому моменту уже выпустила несколько поэтических книг (её первый сборник стихов вышел ещё в 2004 году). Её произведения неоднократно отмечались литературными премиями, а сама она состояла в Союзе российских писателей и даже возглавляла магнитогорское отделение Союза.

Вот так неожиданно я получила шанс общаться с ярким представителем современной уральской поэтической школы, хотя ещё утром даже представить не могла ничего подобного.

Иногда почта преподносит неожиданные сюрпризы и удивительные подарки. Именно так однажды ранним утром за чашкой кофе, просматривая свежую корреспонденцию, я обнаружила среди вороха писем приглашение на некий поэтический конкурс, о котором ранее ничего не слышала.
С удивлением прочла в письме: «Ваши работы могут украсить любой фестиваль. Возможно, Вам будет интересно заявить о себе на нашей платформе?»
Меня приглашали на первый открытый интернет-фестиваль видеопоэзии «Видеостихия» — фактически рождался кинофестиваль нового формата. Организовывали его энтузиасты из Магнитогорска — настоящие ценители русского слова, сумевшие воплотить смелую идею и соединить поэзию с кинематографом. Формат видеостихов был тогда еще в новинку, и ребята из промышленного города на Южном Урале проявили настоящую смелость, решившись провести международный фестиваль видеопоэзии и привлечь в «столицу черной металлургии» режиссеров, операторов, сценаристов и поэтов со всей страны.
Мне, конечно, стало любопытно: фестиваль видеопоэзии — что это вообще? Я узнала, что «Видеостихия» включает несколько номинаций (от классики до современной и уральской поэзии), свой шорт-лист участников, зрительское голосование и профессиональную оценку маститого жюри. На церемонии награждения первых победителей, как писали местные газеты, не хватало разве что красной ковровой дорожки — накал эмоций и море оваций создали атмосферу настоящего кинофестиваля. Так в 2018 году в Магнитке родился новый культурный феномен, который, я очень на это надеюсь, скоро получит широкую известность по всей стране. Уже сейчас фестиваль вырос до международного масштаба и стал одной из визитных карточек Магнитогорска.
Удивительно, что благодаря тому случайному письму я познакомилась с Натальей Карпичевой — а точнее, с человеком, который вскоре стал моим любимым поэтом. Как выяснилось, Наталья была не просто одним из организаторов «Видеостихии», но настоящей душой этого проекта.

— Терпеть не могу эту поэзию! — сказала я. С этих слов началось наше знакомство с Наташей. Конечно, я знала, что она пишет, но фраза вырвалась непроизвольно.

Коллеги сделали большие глаза, и я поняла, что наговорила лишнего. Я извинилась, а Наташа лишь улыбнулась своей особенной, невероятно искренней и умиротворяющей улыбкой. Такой я не встречала больше никогда. Это был тёплый августовский день 2018 года. Мы готовили большой поэтический вечер в парке, где нужно было читать стихи любимого автора. Лил дождь, а мы смеялись, декламировали и слушали песни на стихи Есенина.

Позже, благодаря Наташе, я открыла для себя «Видеостихию». Каждый год, с нетерпением ожидая окончания приёма заявок фестиваля, я забегала к ней в кабинет: «Ну что? Есть?!» Она улыбалась своей особенной улыбкой и отвечала: «Да! Причём очень хорошие работы! Вот, посмотри, из Уфы прекрасный ролик прислали».

«как несёт нас в пригоршне боженька…»
театральный свет, бархатная коробка сцены, а над ней – экран, весь из желтых книжных страниц.
«… да как прольёт»
музыкант роняет шарики клавикордовых звуков: та, та, та.
«тонкий воздух ломают пальчики, как первый лёд»
Она волнуется, голос, как скрипка, – немножко нервно и хрупко. Нет, не скрипка, тише, сложнее. И глубокая линия между бровей задумалась о чем-то своем, о чем-то ее.
Не спеши расставаться со временем, душа, но побудь еще немного, в памяти, в черной коробочке света, в та-та-та, Наташа, а кто тебя поймет?

В этом году летом неожиданно попала на море. Выяснилось, что «неожиданное» море столь же прекрасно, как и ожидаемое. Оно баюкает на мягких теплых волнах, как в колыбели. И та же, что в колыбели, первозданная пустота в голове, то же ощущение радости и беззаботности. И эта встреча с морем неожиданно или ожидаемо отзывалась во мне именно стихами Наташи Карпичевой. В этом году я чаще обращаюсь к ним – наверное, скучаю...

Помните: «здравствуй, море мое»... «рыбья нежность» бросает якорь в твоём порту этим летом»... «море мое» озвучивало мое невысказанное блаженство. Того, кто «наглотался словами и до немоты охрип», лечит «абсолютная, невысказанная вода», где «рыбы дышат прохладным светом, закрыв глаза» и «в самом небе воды открыта вся птицесть рыб»... И так хорошо, что «не в сказке и не сказать», и «вся окрестная благодать остается с тобой» навсегда...

Память озвучивает мне эти строчки голосом Наташи – как в «Видеостихии».

Подведение ежегодных итогов фестиваля «Видеостихия» в исполнении Наташи и Игоря походила на лучшие образцы дикторства советского телевидения: безукоризненная литературная речь, тщательнейшая подготовка, манера держаться просто и с достоинством – каждая видеозапись итогов – шедевр! И это не просто дикторство, за каждым текстом – глубокая и тактичная аналитика с курсом на развитие видеопоэзии.
Очевидно, что пара Игорь+Наташа совершили невероятное, превратив Магнитогорск в столицу видеопоэзии – нужно об этом помнить и продлевать «Видеостихию»… в этом тоже Наташа.

Однажды мне была оказана большая честь попробовать придумать музыку к стихотворению Наташи «Море мое». Это была волнительная и прекрасная «мука», я еще никогда так не трудился над мелодией, приходилось часто созваниваться, чтобы угадать настроение текста, чтобы попасть в задуманное, чтобы разбирать смысл строк, а они у Наташи всегда глубиной в Марианскую впадину. После некоторого мытарства и сотрудничества что-то получилось, Наталья была довольна, но использовали музыку в другом направлении, она попала в фильм «Гидра» Игоря Гончарова, для сопровождения одной из сцен, тогда Наталья помогала в производстве данной картины. Я был удивлен и рад, что материал пришелся ко двору в другой стихии.

Таких «неземных» людей, как Наташа Карпичева, очень мало приходит в наш мир. Они приходят дарить свет, напоминать о самом главном. Как камертон, настраивают человеческие души, задают помыслам высоту и чистоту, учат верности таланту. А уходя, никогда не оставляют пустоту...
Наташин бесценный дар нам – ее поэтическое наследие. Невероятный мир, тайны которого нам предстоит разгадывать, но, кажется, никогда не постичь до конца. Остаются и созданный Наташей и Игорем центр «Век», кинофестивали, удивительные открытия видеопоэзии, которая благодаря «Видеостихии» обретает осмысление как новый вид искусства.
...Близится церемония подведения итогов моего любимого фестиваля – первая без участия Наташи. Жду ее с волнением, трепетом и снова ощущаю невосполнимость утраты. Но, без сомнений, «Видеостихия» теперь живет под незримым покровительством своей создательницы. И в память о ней. Добрый след продолжается на земле, сквозь печаль пробивается свет надежды.

Когда в жизни Наташи появилось кино, я даже не удивилась. В руках её уже был фотоаппарат с пристальным взглядом через объектив. Любой фотограф, мне кажется, приходит к желанию запечатлеть жизнь не только в мимолётном мгновении. Визуальное и словесное творчество, переплетясь, должны были перейти в динамику кино. А ещё фильм — это всегда воздействие на умы. Поэзия вроде бы тоже, но много ли людей её читает? Да и все ли ей внемлют? Это такая мягкая сила и, уж извините, не для средних умов. А кино — оно для всех и довольно открыто и прямолинейно несёт смыслы.
Вряд ли Натали пришла к такой душеполезной для зрителей деятельности намеренно, но уж точно не случайно. Здесь всё сошлось: и духовный рост, и смена работы, и поиски новых видов деятельности, и обретение соратника-друга-возлюбленного, с которым смотрела и шла в одном направлении. От коротких социальных роликов к масштабным документально-художественным полотнам — это путь тяжёлый и интересный, когда приходится учиться новому (а учиться мы с Наташей всегда любили), выходить за рамки привычного, идти «в люди» и потом им же дарить что-то, что заставит работать ум и сердце. Не в этом ли смысл деятельности духовного камертона? В общем, обретение такой важной роли было закономерным и необходимым процессом, чтобы остаться в наших душах не только сложной поэзией, но и яркими фильмами.

Меня всегда поражала способность Натальи Карпичевой притягивать к себе талантливых, интересных людей. В гостях у неё в библиотеке им. М. Люгарина были, например, челябинцы - культуртрегер и книгоиздатель Марина Волкова, поэты Виталий Кальпиди и Янис Грантс. В свою очередь они не раз приглашали Наташу на челябинские литературные встречи. В архиве библиотеки сохранилась также видеозапись её интервью с бывшим главным режиссёром Магнитогорского драмтеатра Максимом Кальсиным. Есть также фото, сделанные во время бесед Наташи с актёрами магнитогорского театра. В личных беседах со мной она не раз говорила о том, как легко и интересно работать с актерами Андреем Майоровым и Марией Мавриной, о профессионализме и увлечённости Владимира Богданова и Марины Крюковой в работе над фильмами, которые создавались в содружестве с режиссёром Игорем Гончаровым.
Будучи талантливым человеком, Наталья чувствовала и уважала талант других людей, способствовала популяризации их творчества в среде читателей и зрителей.
Наталья Карпичева была из тех, кто умел создавать свою собственную Вселенную, существовать в ней среди ярких и талантливых людей. Такой она и осталась в нашей памяти.