Воспоминания

Я никогда-никогда не видела её прежде! Ранее я слышала о ней вскользь, не придала значения: «Ой, как это интересно! Нужно будет прочитать о ней позже», — сказала девчушка Маша и растворилась в суете города... Я и подумать тогда не могла, что наша встреча сегодня так сильно меня потрясет...

Я была в предвкушении: ждала неделю, день, час, минуту, чтобы посетить этот литературный вечер в её честь. Хотелось утонуть в её биографии, захлебнуться воспоминаниями, лишь иногда всплывать, вдыхать, как воздух, её стихотворения и нырять ещё глубже в океан души Натальи, теряясь среди стихотворных рифов, натыкаясь на гальку рифм, трогая руками пёстрых рыбёшек — преломлённые лучи фантазии... Это было увлекательное путешествие, в процессе которого кружилась голова от сплетения её мыслей, клубка прелестно зарифмованных фраз, оставшихся нам в наследство.

Кто такая Наташа?

Говорят, что талант даётся свыше; даётся, потому что Всевышний знает: именно этот человек сможет воплотить его так, как никто другой. Я думаю, Наталья исполнила этот завет — стала творцом абсолютно исключительным, создавала непосильные обычному человеческому уму стихотворения. Её диалог с собой, природой, Богом, миром прошёл через призму творческой гениальности и преломился изящно: радужные лучи её мыслей, обрамлённые рифмой, озарили наш серый, чёрствый мир, разукрасив его, как искусный художник, нежно гладящий холст ярчайшими красками.

Она с нами останется навсегда! Как тёплый ветер в знойное лето, как белоснежный снег в погожий декабрьский день, как шелестящая листва в кронах деревьев на улицах... Эта память будет жить дальше: дарить вдохновение новым поэтам, говорить с читателем через много-много поколений, быть продолжением всей предшествующей и продолжающейся плеяды наших поэтов-земляков!

«Жить-то как хочется, Господи...»

Пока что я знаю очень мало о великих поэтах Магнитогорска. Мне было очень приятно и трепетно прикоснуться к миру, неведомому мне раньше, миру самых причудливых форм, воплощённых в реальность; лишь притронуться к той душе, что не сравнится со вселенными других. Таких людей мало. Правда, я горда тем, что сейчас держу в руках её творчество.

Хочу закончить свой рассказ лейтмотивом нашей встречи — цитатой из её стихотворения: «Слово останется, только оно одно».

Из письма Галине Борисовне Петровой, декабрь 2014 года.

Галина Борисовна! Такое Вам здравствуйте! Мне хорошо! Давно так хорошо не было! Может, даже никогда. У меня, можно сказать, работа мечты. Много книг, тишина и покой, просторы и хоромы) Мне ещё никогда так не писалось, не думалось, не придумывалось и не хотелось чего-то делать. Особенно после последних парочки бессмысленных лет чужого, и подальше от этих мутных корпоративных и бюрократических потоков.

В общем, меня тут (в библиотеке) ценят, поддерживают, приветствуют все инициативы. Почти не болею, если устаю — то прекрасно и небессмысленно. А ещё очень много новых потрясающих знакомств и совместных планов и уже даже проектов с актёрами, с писателями (и даже вот учёными) из Чб, Екб, Спб и Мск, которых я раньше себе позволить не могла.

Игорь закончил (заканчивает) фильм «Гидра» (5 февраля премьера). Последние пару месяцев — это главный проект. Сейчас мы в нём днём и ночью. Это кратко)) В общем, я напоминаю себе почтальона Печкина, у которого появился велосипед.

Жалею во всём этом только о том, что совсем мало и редко общаюсь с самыми мне близкими из «прошлой жизни» (надеюсь, что это не критично), вот с Вами, например. Гляжу, Вы тоже не скучаете и, по обыкновению, не сидите на месте. Хотя Галина Борисовна и Нью-Йорк — это неожиданно)) Как Вы там оказались?

Петрова Г. Б. — педагог, крёстная мама Натальи Карпичевой.

Если говорить о пределах тематического и сюжетного выбора, перед которым стоит каждый литератор, оказавшийся волею судеб в одном из уральских промышленных центров, то его границы простираются от общеуральской патриотической тематики до Бродского и от социальных проблем до метафизики детских воспоминаний. И каждый пишущий, прежде всего — поэт, по мере сил решает, к какой из этих границ ему ближе. Наталья Карпичева сделала свой выбор очень давно, возможно, что с ним она и родилась. Конечно, это Бродский (неявный, но присутствующий энергией и образностью) и, конечно, это детство, никогда не заканчивающееся, переходящее во взрослую жизнь.

И если память помять, что останется в обществе собственной грустной тени,
Так это первое лето комом, задачи на встречу, диктанты лени.
Он был оставлен на осень, хотя легко умножал забор на преодоленье,
И все ровнее, т.е. все ближе к песне, дрожали яблоки на осине,
Все звезды метили в немезиды, и губы его имели то свойство сидра,
В котором все горячее и круглой дурой делалась голова,
И, наконец, только с ним хотелось яблоки воровать…
«Яблочное (варенье)»

Помимо мира детства у Карпичевой есть и другие миры, тоже приближенные к этому, мир животных, например:

Твой Бог приходит с работы, а ты весь такой виноватый из-под стола.
Но все же смотришь в него (ты для него никогда не жалеешь глаз).
Ну, черт с тобой, — говорит, — ну, ты пойми, я тебе не желаю зла…
…Молчит, идет выбрасывать пару любимых и драных кед…
Ok, — такой говорит, — если любишь, иди, как можешь, люби,
Но заруби себе «не скули», вот тут руби, после «не убий»…
И ты идешь, ты идешь на мягких, но, блин, паркет
………………………………………………………………………………….
Твой Человек обернется и скажет: Проснулся, Бим?..
«Твой Бог (сон)»

Или мир географии:

В тупиковое, говорят, не езжает скорых.
Я тебе дарю как драмедию этот город.
Всем назначено в списках выбывших и забытых.
«Город песка»

Кстати, стоит обратить внимание на приведенные цитаты: одной из, скажем так, авторских фишек является специфическая расстановка знаков препинания, курсивов, нижних подчеркиваний, выделяющих то отдельные реплики, то даже их фрагменты, поддерживающих лирическое стихотворение многоголосым звучанием крупной формы, придающих печатному тексту иллюзию живого исполнения, обогащающих полиграфию — полифонией. Интонирование, акцентирование, проговаривание между делом и по случаю, игра словами и чувствами — все это встречает читателя на страницах книги Натальи Карпичевой.

Здесь будет уместно отметить, что автор не новичок в литературе, у Натальи уже вышло несколько поэтических книг, она кандидат филологических наук, в недавнем прошлом — доцент ныне ликвидированного Магнитогорского государственного университета (МаГУ).

В МаГУ Карпичева занималась филологическими исследованиями в рамках лаборатории современной поэзии — структурного подразделения вуза, ныне также благополучно канувшего в Лету. К сожалению, реформы в сфере высшего образования асфальтовым катком прокатились не только по вузу, но и по судьбе одаренной девушки, приехавшей во «вторую столицу Южного Урала» — город Магнитогорск — из поселка Бреды.

Наталья Карпичева, еще пару-тройку лет назад весьма успешный ученый и преподаватель, а также одна из самых ярких звезд магнитогорского поэтического бомонда, после присоединения МаГУ к МГТУ — Магнитогорскому государственному техническому университету — и череды бессмысленных оптимизаций и тотальных сокращений оказалась практически не у дел, числясь сотрудником никого из руководителей-технарей не интересующей поэтической лаборатории.

В этой ситуации для поэтессы Карпичевой буквально спасением оказалась помощь Натальи Орловой — директора магнитогорской библиотеки литературного краеведения имени поэта Михаила Люгарина, пригласившей тезку в свое учреждение на должность библиографа. Стоит заметить в скобках, хотя это и не афишируется в вузовской среде, а часто с негодованием отрицается: в наши дни зарплата рядового библиотекаря зачастую выше, чем зарплата вузовского преподавателя на периферии, пусть даже и со степенью, но без нужных связей и поддержки.

Впрочем, грустные реалии современной отечественной науки в конкретной поэтической биографии место хотя и занимают, оно, это место, далеко не главенствующее. В творческом багаже Натальи Карпичевой, явно от ее погруженности в филологию, остались любопытные тексты, которые в наши дни вряд ли кто, кроме филолога, напишет. Приведу как пример фрагмент из одного такого стихотворения, явного подражания Игорю Северянину, поэту, который после всплеска интереса к нему в конце 80-х годов прошлого века ныне вновь прочно забыт.

Полина, друг моих мечтовых дней,
Нас взял в долги рубиновый рябинник.
Графа к оплате: восемь осеней
За долгую дорогу в сад тропинок.
Полина, кукла, алая строка.
Дает добро небесная таможня.
Как осень — выстрел в точку молока.
Так и ее сентябрь невозможен.
«Полина»

Образы проговариваются, наслаиваются один на другой, ощущаются прочными, как наслоения старой краски, и порождают ощущение умиротворенности от того, что игра и эксперимент стали принадлежностью не только столичных версификаторов, но и наших, уральских авторов. На примере Натальи Карпичевой видно, как университетская филология может грамотно направить и образовать поэта, расставить ориентиры и одновременно предоставить пространство для вольного самовыражения.

Жаль, конечно, что Карпичева уже — просто поэт, без университетской филологической подпитки, внесшей свои неповторимые штрихи в формирование и Набокова, и того же Бродского. В то же время, вполне возможно, что именно благодаря уходу от университетской филологии творчество Натальи Карпичевой перейдет на новый уровень, поскольку, хотя жизнь и стала иной, все основные темы и образы остаются при ней — и боги, и куклы, и книги, и воспоминания.

«Боги, куклы и книги»

Опубликовано в журнале «Урал», № 11, 2014 год.

В моей учительской памяти есть особые, светлые страницы, и связаны они с Карпичевой Наташей, которой я преподавала русский язык и литературу. До сих пор я отчетливо помню её почерк — аккуратный, удивительно ровный, некрупный, словно отражавший её внутренний мир. Каждая её работа становилась для меня тихой радостью: Наташа обладала редкой, почти абсолютной орфографической и пунктуационной грамотностью.

Но больше всего меня восхищала её душевная чуткость и безупречная воспитанность. В ней не было и капли подростковой резкости — ни грубого слова, ни недовольного взгляда.

Даже свои заслуженные победы она встречала по-особому: лишь застенчивая улыбка и лучистые, ясные глаза выдавали её триумф. На Наташу всегда можно было положиться. Она никогда не стремилась быть выскочкой, редко поднимала руку первой, хотя в том, что она готова к уроку, сомнений не возникало никогда.

Её самостоятельные сочинения и спокойные, неторопливые рассуждения поражали своей зрелостью. Она никому не подражала, ни перед кем не заискивала и всегда имела собственное, глубокое мнение. Неудивительно, что в учительской педагоги так часто и с искренним восхищением произносили её имя.

В своих книгах Наташа показывала душу с разных ракурсов (книги были разные). А душа у нее была бесконечной, как мир, как вселенная. С самого начала уровень ее поэзии был максимальным, и эволюционировать ей было просто некуда. Я помню (по ее же рассказам), что читать она научилась очень рано: папа подарил ей томик Иосифа Бродского уже в шесть лет. Как последнего ребенка в семье, ее, конечно, любили и баловали. При этом она росла очень интеллектуальным человеком (окончила школу с золотой медалью). Учитывая ее дар и то, что Бродский со своей изумительной поэтической формой попал в Наташу так рано, она стала просто жить поэзией. Поэзия заполняла всю ее жизнь.

Когда она дарила мне новую книжку, я обычно прочитывал ее ночью — всю сразу. У меня были чувства, о которых словами рассказать тяжело. Я полностью проникался тем, о чем она писала, как она понимала мир, — это было изысканно, тонко, умно, красиво… и это меня всегда поражало.

Она была бесконечной и, возможно, писала бы до сих пор, будь она жива. Представить, что она исписалась, — такого с ней просто не могло случиться. Другое дело, что писать стихи ей могло надоесть (что случается с возрастом), но исчерпать себя она не могла в принципе — в ней чувствовалась бездна. Когда я читаю ее стихи, они создают образы, которые могут возникнуть только в моей голове: ее особенные фразы, для меня удивительные, сам порядок слов, синтаксис и вкладываемый смысл — все то, что называется восторгом.

Но больше всего меня тронула книга «Кукла Бога». Сильно зацепила. Наташа была человеком, который в своем творчестве всегда казался несчастным. И она искала счастье. Поиск счастья был смыслом ее творчества, ее поэзии. Какое это счастье? Возможно, женское, не знаю — она не объясняла это простыми словами и не давала ответов. Она просто была в поиске чего-то такого, отчего ей было бы хорошо. Этот поиск счастья и был интересен лично мне. Не так важно, как складывалась ее жизнь на самом деле, потому что Наташа жила совсем другой жизнью. Творчество и было ее жизнью.

Она имела такую потенцию (на мой взгляд), как некая уральская Цветаева. И она не реализовала ее. Не реализовала из-за того, как складывалась сама ее жизнь. Это осознание ею себя женщиной (созданной для мужчины), занятия другими вещами, вроде фестиваля видеопоэзии «Видеостихия» и прочее земное, что уменьшало ее страдания (не считая болезней, которые как раз давали ей нужный уровень страдания), — всё это отнимало у ее творчества потенцию…

Ей не хватило цветаевского страдания. И она понимала это. В поэзии она ехала на полной скорости. Но куда ехать дальше-то, если некуда ехать. Страдания не хватило, поэтому началось техническое словотворчество (то, что я не сильно приемлю).

Однажды был такой случай после одного из наших заседаний СРП. Помню, мы все вышли на улицу и сели на лавочку у музучилища (библиотека «Люгаринка» уже закрывалась) — как раз был день рождения у Льва Ферштера. А на том заседании последним выступающим была Наташа и читала свои стихи (из книги «…когда я была большой»). Это был то ли 2010, то ли 2011 год. Многие, помню, тогда удивлялись ее стихам, но, по-моему, никто ничего в этих стихах не понял.

Ну так вот: сидим на лавочке, отмечаем день рождения Ферштера, а поэт Николай Якшин ко мне подходит и шепчет на ухо: «Слушай, Володя, мне кажется, Наташка сходит с ума».

Думаю, что техническим строением словотворчества можно заниматься бесконечно, но ей нужна была цветаевская простота, как мне кажется. У нее все для этого было: и болезнь ей давалась для этого, она заставляла ее… но все же не хватило страдания и простоты. Тем не менее мы бесконечно любим Наташу… любим такой, какая она в итоге для нас осталась.

18 февраля 2016 года. Этот вечер запомнился не только мне, но и Игорю. После работы мы решили отметить Всемирный день пельменя, собственноручно их приготовив. По пути на съемную квартиру Наташи (тогда она жила возле военкомата) зашли в магазин за мукой, фаршем, наверное, и яиц купили.

На малюсенькой кухне хрущёвки втроём было тесновато. На плите работала только одна конфорка. Наташа предупредила, что газ еле горит, поэтому воду поставили сразу. Но это прелюдия.

Оказалось, что месить тесто втроём — то ещё занятие (вспомнилась басня Крылова). Мы с Наташей перестарались с мукой, тесто не вымешивалось, Игорь советовал ещё добавить муки. В конце концов очень крутое тесто было готово. Лепили сообща, а на огне медленно кипятилась вода.

Первая партия пельменей была готова, когда за окном было уже совсем темно. Расположившись в комнате за журнальным столиком, принялись трапезничать. Тесто было круче мясной начинки. Круче «козьей ножки» стоматолога-хирурга! После очередного пельменя у Игоря не стало зуба (слабо держался, видимо). Но невзирая на это, он предложил сделать пельменный день нашей традицией в надежде, что следующий раз мы справимся с замесом теста.

P.S.

Традиция прижилась и стала одной из любимых. Пельмени мы с Наташей делали уже под Новый год (лепили много), и хватало нам их до весны. Это были большие настоящие «семейные пельмени» со складочками от наших пальцев.

Она очень любила эти вечера лепки (обычно мы управлялись за два вечера), что-то в этом было из ее и моего советского детства. Та самая «добрая» близость наполняла кухню. Она садилась по правую от меня руку и принимала раскатываемые лепешки. Слепив пельмешек, разглядывала его (хорош ли) и клала на лист с мукой.

Тогда — перед встречей 2025 года — это были наши последние «на двоих» с Наташей пельмени. Теперь перед Новым годом Наташа просто смотрит, как я леплю пельмени и улыбаюсь.

Игорь Гончаров

Когда говорят «она держалась особняком», это определение можно трактовать по-разному. Иногда подразумевается гордая отстраненность. А иногда - просто пребывание где-то в параллельно текущем потоке. Как будто человек идет по берегу реки, полностью погруженный в свои мысли, и даже не особо осознает, что рядом происходит какая-то речная жизнь.

Наташа была как раз из второй категории. Она появилась в литобъединении Ильясова без каких-то представлений и объяснений. Просто однажды обнаружилось, что за одной из парт сидит еще одна девушка - тихо слушает, ничего не говорит. После наших собраний никогда не остается перекинуться парой слов с кем-то из участников. Да и приходит очень эпизодически. Лучше даже сказать - редко.

Как потом оказалось, чаще она предпочитала показывать свои стихи Ильясову не в формате литобъединения, а наедине, без лишних глаз и ушей. У него была комната в общежитии №2 - самой неуютной из всех общаг МаГУ. Длинные коридоры, удобства на этаже, постоянный шум. Разница между тем, как жил он и как жили студенты, заключалась только в том, что мы такую комнату делили на четверых, а он там размещался один.

Так вот, к Ильясову можно было прийти в любой день со своими тетрадками или блокнотами, показать свежее стихотворение, а не ждать целую неделю. Особенно если ты живешь в том же общежитии. А жили там из нашего литобъединения двое - я и Наташа Карпичева.

Писала она много, поэтому постоянно приносила Ильясову все новые и новые тетрадки со стихами. И через какое-то время он чуть ли не при каждой нашей встрече начинал цитировать строчки из ее стихов, разбирать отдельные отрывки. А поскольку саму Наташу мы почти не видели, она стала превращаться в квинтэссенцию собственных стихотворений. Человек-текст, сотканный из слов и лишенный оболочки. По крайней мере, в моих ощущениях это было так.

Я с ней чуть ли не впервые заговорил на церемонии награждения премией Константина Нефедьева. Мы оба в 2003 году стали лауреатами - была торжественная часть, была экскурсия по ММК для всех призеров. Я и сам не большой любитель таких мероприятий, но по Наташе было видно, что она и вовсе охотно сбежала бы, если бы только могла. Пришла лишь потому, что Ильясов категорически настаивал, что это важно. Так и сказала мне.

Кстати, целиком всю программу она уже не выдержала. С вечерней фуршетной части мы, переглянувшись, решили сбежать. Не знаю, как было потом, но в то время она явно чувствовала себя совершенно отдельно от городского литературного процесса и вливаться в него желанием не горела.

После этого мы уже не просто кивали друг другу, когда где-то пересекались, а немного беседовали. В близкое общение это не переросло, но какой-то лед в любом случае был сломан.