Воспоминания

Помню, в тот день было солнечно. Мы собрались в Центральной городской библиотеке на очередное заседание Союза российских писателей. Участники собрания уже расселись по своим местам, завершили разминочные разговоры друг с другом, навели фокус внимания на председателя, положили в рот по последней перед официальной частью конфете и приготовились серьезно отрабатывать повестку встречи. Я как секретарь, исполнитель регламентов и процедур, хранитель времени (и прочее) обвожу всех предстартовым взглядом и вдруг замечаю, что Наталья Карпичева что-то увлеченно смотрит в своем смартфоне, улыбается и произносит тихо, почти про себя: «Ну же, давай, делай! Еще один прыжок, не падать…». Выдерживаю небольшую паузу, рассчитывая на «возвращение» Натальи, но безуспешно. Участники ждут. Повестка не движется. Тогда говорю ей тоном учителя, не к месту парадируя классический школьный образ: «Наталья Леонидовна, Вы не могли бы уделить нам немного своего бесценного внимания?».

Наталья Леонидовна неохотно и виновато поднимает свои синие (так ведь?) глаза, смотрит на меня и смущенно отвечает: «А что, уже время? Но ведь Юдзуру Ханю еще не закончил произвольную… Ладно, досмотрю в записи. Жаль…». Да, действительно, жаль – мне до сих пор жаль, что позволил себе отвлечь досадными мелочами Мастера поэтической эстетики от Мастера эстетики ледовой – кто знает, какие строки в тот момент пришли или готовились прийти «оттуда», чтобы чуть позже сорваться на лист с тонкой иголки карандашного проводника.

Она очень любила фигурное катание – самый поэтичный из всех видов спорта. Надеюсь, что «там» его тоже транслируют для всех причастных. И никто не позволяет себе отвлекать их от просмотра.

Так держится сама собой болезнь покинутости, чем-то странно-мягкая. Из снов, из слуха, из усталости (когда не снег, не шаг, а звук пространство будет мерить между тем и этим) родится силами друг в друге соответствие – и вечер, бездорожье, тишина.

И вся эта наша жизнь болеет покинутостью. Где ты, Мисюсь?

К сожалению, я не успела вовремя разделить любовь к фигурному катанию с крёстной. Впервые я попала на каток к фигуристам уже по работе, сопровождая детей как преподаватель. Ребята уже знали чьи-то имена, названия элементов, а я лишь вспоминала наши разговоры об этом с Наташей. Дети с восторгом объясняли происходящее на льду, выкрикивали все эти «аксели» и «тулупы», но я слышала только голос крёстной.
Мне было радостно от того, что мои же ученики что-то мне объясняют. Но эта радость тут же отозвалась болью в горле и слезами в глазах: крёстная больше не расскажет мне о любимом фигуристе и о том, как он хорош в своём деле. Детям потом пришлось объяснить, что на стадионе это были не слёзы, а просто моя реакция на холодный воздух ледовой арены.

Это было до ковида, начала СВО и смерти Наташи — между 2019-м и 2020-м. Я собиралась написать большой репортаж о центре визуальной культуры «Век» ОГБ г. Магнитогорска: несколько раз приходила в библиотеку имени М. Люгарина, записывала киношников на диктофон, наблюдала за их работой. Но ничего так и не написала — свердловское СМИ, для которого всё затевалось, неожиданно закрылось.

Уже год, как не стало Наташи. И кажется непростительной скупостью хранить её ответы, которые она давала не мне — всем, кто когда-нибудь их прочтёт. Пусть это будет вашим неслучившимся в прошлом разговором. Пусть прошлое станет настоящим, как в кино, а смерть — жизнью, как в бессильном волнении.

— Ты сказала, что с детства знала, что ты поэт. Или с детства шла к этому?

— Да, с детства шла к этому. У меня была библиотека… Это была не моя библиотека — папина, которую он собирал с молодости всю свою жизнь. И так получилось, что я была основным её читателем. И какие-то такие книжки, которые в принципе дети не читают, допустим, Бродского, я читала в 9-10 лет. Хотя мне было не очень понятно, о чём это, тайнопись меня увлекала. И я не ставила книжку на полку, пыталась продираться сквозь эти смыслы. Писать я хотела уже тогда, а получалось как получалось.

— Когда начала?

— Сложно сказать, когда начала писать. Осознанно лет в десять, когда я понимала, что это не баловство, не обычный интерес к творчеству, который бывает у детей, когда им всё интересно, когда всё переворачиваешь, фантазируешь. Это какой-то другой этап — когда отгораживаешься от всего пространства, создаёшь себе какое-то собственное пространство и никого туда не пускаешь.

— Когда свои стихи начала читать и тебя стали представлять как поэта?

— Я и сейчас их не могу читать. Это было очень-очень поздно, уже в Магнитогорске, когда я училась в университете. И это, наверное, было не на первых курсах, может, на пятом.

Есть какие-то обязательные вехи, которые ты должна проходить. То есть тебя должно признать некое профессиональное сообщество, или которое тебе представляется профессиональным. Ты должен получить какие-то отзывы. Ты должен пройти через печать — не через какую-то такую самиздатовскую, а именно профессиональную — журналы литературные. Нужна какая-то профессиональная среда. Это момент саморегистрации, что ты можешь начать о себе думать как о человеке, для которого это не хобби.

— Правильно помню, что ты была самым молодым поэтом, вступившим в Союз писателей России в Челябинской области?

— Потом этот рекорд побили. Но это было не рано — в 22-23. Это много. Это вообще уже много. Я же имею дело с пишущими людьми, даже когда не очень хочу, но так получается, что всё равно они оказываются в поле зрения. Это люди взрослые. А дети в 5-6 лет высказывают такие мысли, до которых взрослые доходят в 60! Поэтому 22 – это какая-то суперзрелость. Для меня это не было рано.

— В поэзии что главное для тебя?

— Ощущение отрыва, ощущение того, что ты можешь играть с… Есть такая ситуация, которая нам дана: есть опыт наш, он в некотором таком зафиксированном состоянии, не знаю, что там правильно, что там неправильно, когда ты можешь в этих рамках творить некое такое безумие, поддерживать персональный градус безумия. При этом оно существует, оно не разваливается, оно многим непонятно, но есть группа людей, которым это понятно, доступно, и именно на них ты ориентируешься, потому что понимаешь, что если ты там где-то перегнул, то это рассыплется на уровне взаимопонимания. То есть ты ориентируешься на небольшую группу, референтную, можно сказать, хотя это дурацкое слово. Твои несколько читателей, может, несколько десятков. Когда их становится уже несколько сотен, тогда это уже сложно ощущать и контролировать. Нужен такой круг обязательно, которым ты даже несколько слов будешь начитывать или посылать по почте. Нужна такая экспертиза.

— Пишешь ты часто?

— Сейчас нет. В молодости часто писала, бывало и каждый день. Сейчас я могу годами не писать. Иногда может случиться такое, что у меня появляется какое-то издательское предложение, грант, когда от меня через три месяца могут потребовать книгу, а я понимаю, что для этой книги у меня ещё ничего нет. Нет даже идеи, о чём она может быть. И за эти три месяца приходится так наладить процесс, чтобы они написались. И такой опыт был. Один раз. Я бы не хотела его повторять: ты себя на жёстком планировании держишь, техзадание себе даёшь.

— Поэзия для тебя — дело жизни?

— Да. Это единственное, что остаётся, потому что всё на периферии может меняться, а вот это остаётся в центре. Это смысл, наверное, способ существования вообще.

— Куда ушла заглавная буква из твоих стихов?

— Она временами возвращается. Где-то её нет, сейчас она, наверное, опять будет, потому что ты ритмически так себя ощущаешь в пространстве: там ничего не должно торчать, ничего не должно начинаться, ничего не должно заканчиваться. По идее надо и знаки препинания убирать, но это, наверное, какой-то другой этап. Появляются длинные строчки, хотя ты видишь рифма-рифма, но строка не оборвана, не в столбик выстроено. Но пространство ты не можешь в столбик выстроить, тебе не надо, чтобы прерывалось — чтобы в прозу текло, а ритм при этом был.

— Когда читала твои стихи, было ощущение, что сейчас непременно споткнусь, но нет.

— В момент, когда пишешь, оно примерно так и создаётся. Когда ты не можешь себя остановить, когда ты даже внутри себя читаешь эту строчку, у тебя заканчивается дыхание, ты не можешь это дыхание восстановить, задыхаясь, продолжаешь, потому что не обрывается.

— Можно сегодня поэзию сделать не просто делом жизни, а делом жизни и работой?

— Зарабатывать? Это сложно. Там много факторов. Во-первых, где ты живёшь, это важно. Иванов — скорее исключение счастливое в российской действительности, человек который сам может своё пространство устраивать и из провинции диктовать некие свои условия. Провинциальным литераторам это сложнее в разы, может, в десятки раз, чем столичным. Потому что здесь другая ситуация с издательствами, со спросом.

— А тебе интересна эта история?

— У меня, наверное, нет таких качеств, которые бы позволили мне на этом зарабатывать. Это человеческая какая-то хватка должна быть, когда ты администратор сам себе. Или завести себе такого администратора, который будет идти на риски. Может, у меня недостаточно для этого мотивации. Да и в принципе таланта, может, недостаточно. Не думаю, что я пишу что-то такое исключительное, что может быть настолько интересно. Это нормальная история для провинциального литератора, когда он зарабатывает где-то в другом месте, а литература остается каким-то смыслом, средоточием.

— Сейчас нет заказа на три месяца?

— Нету. Сейчас есть какие-то свои циклы. Период карантина прошёл. Ты как-то отчуждаешь те тексты, корпус такой, который в этой книжке… Ты перестаешь им жить. Ты перестаешь ощущать как что-то происходящее сейчас, смотришь на это как на какую-то законченную историю: на полочке лежит. Нужно что-то новое. Нужно заводить себя на новый виток.

— Сколько на сегодняшний день книжек?

— Шесть. Но они так неравномерно выходили. Сначала три сразу, потом несколько лет какого-то молчания, искания, перелома. Хотя вот первые три я вообще сейчас читать не могу. Я когда их вижу, всегда хочется спрятать, задвинуть. Потому что идёшь, как-то прогрессируешь, развиваешься, у тебя становится совсем другим мышление, в принципе ощущение себя в пространстве, а там всё было по-другому. Как появляются 3D, 4D, а у тебя там всё в одной плоскости. Это история, которую сдать бы в архив.

— «Видеостихия» что тебе даёт, как ты оцениваешь этот фестиваль?

— Как она должна выглядеть, идеальная видеопоэзия, никто не знает. Это пространство диктует. Пространство, в котором мы существуем: культурное, ментальное. В нём сейчас всё вместе: слово очень сложно отделять от каких-то визуальных образов, музыки. И поэтому проще, наверное, сейчас создавать что-то синтетическое. Оно понятнее. Ты же всё равно используешь то, что ты делаешь, как орудие, с помощью которого ты пытаешься что-то там объяснить людям, смотивировать, зацепить. А цеплять с помощью таких синтетических жанров проще. Такое время сейчас, такое пространство.

Поэзия — это не прошлое наше. Пушкин — это такой исторический пласт. Как бы нам ни хотелось, он уже не современен. Эта такая историческая поэтика. Он сыграл эту роль, и с этой ролью остался, потому что после Бродского сложно воспринимать Пушкина как что-то современное. Это прошлый взрыв, который произошёл. Бродский — это последний взрыв, который пока ещё ничто не перекрыло. И, наверное, не скоро перекроет.

Поэзия, как я это ощущаю, — это даже не настоящее. Это даже не то, что пишется сейчас. Вот сейчас сидят 150 русскоязычных поэтов и пишут какие-то стихи. Это не то, что сейчас происходит. Это будущее. Это то, что мы даже не знаем. Это состояние языка, когда язык экспериментирует посредством поэтов. Поэтому мне всегда интереснее современная поэзия. И даже не то, что принято считать современной поэзией, потому что до большинства людей поэзия доходит в уже уложившемся состоянии: некий такой сборник, где всё назвали, всё описали, читай — понимай. Если что-то не понял, вот тебе комментарии. А я говорю о моменте жизненном «здесь и сейчас», «завтра».

— А где ты читаешь?

— У меня очень много знакомых, просто знакомых современных поэтов, которые в соцсетях, в том же «Фейсбуке» (соцсеть принадлежит Meta, признана экстремистской, запрещена в РФ — прим. авт.). Раньше был ЖЖ. Ленту ты ограничиваешь теми темами, людьми, которые тебе интересны. Ты открываешь целенаправленно, читаешь — дата вчерашняя, сегодняшняя. Люди, которые живут в Екатеринбурге, Челябинске, здесь, недалеко и далеко. И русскоязычные литераторы, которые уехали из страны. Одни и те же тексты ты можешь видеть в таком виде, можешь даже как-то участвовать в их изменении, можешь что-то насоветовать, тебе могут что-то насоветовать. Видеть сегодня и через пару лет изданным в литературном журнале — это разные ощущения.

— Есть определение современной литературы у тебя? Какая?

— Отчаянная. Потому что её всё время хоронят, говорят, что она умрёт, а она тем не менее... Убывает количество читателей, количество тех, кому это интересно, но всё равно она существует. Такая поэзия, которая совершенно не похожа на поэзию 60-х годов. И поэтому те, кто увлекался поэзией той, у них очень много претензий к современной поэзии. Самая распространённая: «Не моё». Это ладно, это всегда. «Непозитивная». Или вообще могут быть какие-то глупости: «Неинформативная. Вот у нас Пушкин — это энциклопедия русской жизни, а что из текстов современной поэзии можно почерпнуть?!» Да всё можно почерпнуть! Настройте своё восприятие! Это такое состояние хаоса, в котором пребывает мир. Чего-то такого нестабильного, угрожающего, неопределённого.

— А когда для тебя человек становится поэтом?

— Сложный вопрос. Наверное, когда он остаётся один на один с тем, что он делает в поэзии. Не люблю слово «творчество». Остаётся такое, ещё не замыленное слово «поэзия». Когда он уже прошёл моменты сомнений, когда ему нужно обязательно одобрение общее, когда он уверен в том, что он делает.

— Про Игоря Гончарова. Ты хотела бы, чтобы он снова начал писать. Почему?

— Да, она тоже ушла в архив в каком-то смысле. У него другая история. Он такой, знаешь, русский богатырь, который 30 лет лежал на печи, копил эту силу необъятную. Очень неранняя история человеческого созревания: была какая-то одна жизнь, потом совершенно другая.

Ему очень сложно было продираться. Он приходил в поэзию извне. Он воспринимал это как что-то внешнее, какой-то языковой шум. У него и подходы какие-то интересные, инженерные. Он давал себе техзадание: как должна выглядеть книжка, о чём она, какие должны быть тексты, сколько в них должно быть строк, как должна мысль перетекать. Какую-то форму изобретал, потом всё в эту форму вливал. Это технический подход, странный опыт, который оказался достаточно успешным, потому что такая настоящая жажда высказывания. Поскольку этого давно не было, лет 10 уже перерыв, думаю, что в новом каком-то качестве после того, как нет этой практики, а практика нужна, обязательна после перерыва, после фильмов. Мне кажется, это будет очень интересно.

– А все инженерные изыски в творчестве потом видны или нет?

– Они, конечно, видны.

– «Нюансы» Игоря когда читала, представляла себе блокнот…

— Там тоже всё по плану. Это другой способ существования. Это не общий путь. Это такое исключение, можно сказать. Хотя, может, есть такие похожие подходы. Он и к фильмам так подходит. Хотя потом всё равно побеждает некая стихия, экспромты. Наверное, по-другому не может быть, ему нужно полностью представлять, что он делает, как он делает, зачем. Там случайности мало места остаётся. Это видно потом в текстах. Когда профессиональные литературоведы, критики это смотрят, они видят жесткость, генеральную линию. Тем не менее там же происходит что-то такое, что делает это поэзией. Это такая вещь как откровение — её вообще трудно объяснить. И Игорь это не может объяснить. Ни я не могу. У меня же тоже бывает, что я вот иду, привычка, способ мышления, когда не обычными человеческими категориями мыслишь, а полдня какими-то уже готовыми конструкциями, ритмическими выдается. Происходит внутри тебя процесс мышления. Это рутина, и в какой момент происходит это вдыхание, вдыхается эта жизнь, кем, откуда, как оно там появляется…

— Про фестиваль «Твой взгляд». Ты говорила про прямоходовость. Чего ожидали?

— Ты как-то ожидаешь, что всё равно будет что-то нетривиальным способом выражаться. В итоговых роликах потом выглядит всё прилично, интересно, это всё цепляет. Дело в том, что вот эти вот два-три победителя в номинациях прорываются сквозь сонмы каких-то ужасных, пошлых, грубых, страшных вещей, которые на тебя наваливаются десятками, сотнями. И ты вынужден это отсматривать, среди них как лучик света появляются какие-то, хотя тоже тяжелые вещи, про нерожденных детей, к примеру. Но находится способ, как это сделать тонко, так чтобы не оскорбить человека, который это смотрит, не убить его, хотя всё равно причиняется боль.

Социальные ролики — это такие вещи, которые причиняют боль. Когда эта боль остается без выхода, без надежды, без света, когда тебя просто придавливают этим потоком, очень сложно смотреть, воспринимать. Иногда по 15-20 в день приходят. А фантазия у людей иногда очень извращенная: им кажется, что это можно показывать другим, об этом можно вот так говорить. А это вообще неприемлемо.

«Видеостихия» — там есть изначально свет. Социальная тематика — это мрак, это страхи, ужасы, которые на тебя вываливаются в таком количестве. Просто обычно это рассеяно в воздухе, ты не воспринимаешь это концентрированно.

— Задача фестиваля?

— Нам там хотелось увидеть такие вот моменты просветления в достаточно тяжелой теме, но их получается слишком мало. Чтобы этот свет увидеть, мы фестиваль и организовывали. У тех, кто к нам присоединился, какие-то другие цели: педагогические, соцзащита, воспитание молодежи. А тут вот приходится духовную составляющую брать на себя, и это очень сложно. Все время хочется бросить. И, наверное, рано или поздно, бросится.

— А что самое любимое в вашей киношной жизни?

— Такие моменты, когда ничего не получается, всё разваливается, какие-то преодоления, очень долго находишься в напряжении, когда всё может сорваться, и в итоге не срывается, всё как-то на тоненького выходит, и ты потом видишь, что из этого получается. Кстати, они же ходили с Сашей в «Подкову», это было очень сложно (о последнем, лесном, этапе съёмок фильма «Подкова» — прим. авт.). Меня на съемки даже стали звать. Два крепких мужичка с проводником. По пояс в снегу. Где-то их должен был доставить снегоход, но в результате им пришлось доставать снегоход, потому что он застревал в снегу. Они должны были добраться днем, снять с квадрокоптером. Добрались только вечером. Съёмка получилась, всё как-то завертелось, но отломился винт в квадрокоптере, там помехи от гор очень сильные. Они искали другой способ, как показать пространство. В итоге – нашли. Очень много красивых кадров получилось. И вот этот момент, когда они туда добирались, когда дыхание прерывалось, когда они оттуда вырвались, когда поняли, насколько не зря они сходили — вот это самое любимое. Обретение чего-то такого, эмоционального.

— Много обязанностей у тебя в библиотеке?

— Есть бумажные вещи, которых много. Приходится всё описывать, оправдывать. Поскольку мы существуем внутри библиотеки, у нас же есть некие такие пользователи, о работе с которыми мы должны отчитываться, — Наташа даёт мне заполнить формуляр читателя. — У тебя есть какие-то обязательные вещи, потому что ты подчинённый муниципалитету. Есть какие-то обязательные программы, которые касаются воспитания, патриотизма. Приходит бумага, в которой говорится, что ты должен провести какое-то мероприятие. Приходится думать, как, с кем.

— Руководство центром «Век» — сознательное взятие на себя этих отчётов и прочего?

— Это сознательно. Это неизбежность такая. Хоть я и не очень административно устроенный человек, но это такая рабочая неизбежность. Это то, чем мне приходилось заниматься в университете, и где этого стало слишком много. Это тебя и разочаровывает вообще в том, что ты делаешь. Когда тебе не дают делать само дело и отвлекают на бумаги. Здесь пока этого не много, не так, чтобы я тонула. Там было этого уже слишком много, приходилось спасаться бегством. А сейчас эту работу просто некому делать. А кто ещё? Такого терпения, организации у меня больше. Для Игоря это было бы смерти подобно. У меня нервы крепче просто.

До этого в библиотеке у меня был сектор краеведения. Работа с нашими профессиональными писателями, непрофессиональными, написание статей, участие в городских мероприятиях. Отсюда и появились идеи популяризации…

Когда я пришла в библиотеку, Ручьёвым занималась. Потом приходилось убеждать руководство, что нужно как-то по-другому работать, что нужен центр визуальной культуры. Сначала надо было что-то сделать, показать, получить одобрение, прозвучать на уровне области, страны, чтобы у тебя появились аргументы в борьбе за идею. Когда набралось достаточно аргументации, тогда появился «Век». Всё происходило несколько лет.

— Съемки фильма о Борисе Ручьёве когда начались?

— Я ещё не работала в библиотеке. 11-й год. Идея снимать фильм про Ручьёва родилась из общения с Александром Борисовичем Павловым, царствие ему небесное. В разговоре с Игорем он предложил ему эту идею. Хотя мы тогда ничего не снимали. Ему показалось, что мы именно те люди, которые могли бы это сделать. И он нас как-то в этом убедил. Мы сначала сняли большое интервью с ним, причём это оказалось последнее интервью в его жизни. Буквально за месяц до его смерти. Мы пришли к нему с двумя камерами. Разрядили все батарейки. Часа три он рассказывал о том, как он ощущает себя, время, что он помнит, о литературе, не только о Ручьёве. Мы всё это записывали, записывали. И в результате в сам фильм вошло минуты две из того, что мы снимали. Со временем надо вернуться к этому интервью, как-то пересмотреть. Его пока нигде нет.

Записала Елена Аминова.

Наташа не любила в людях стандартность, линейность мышления. Шаблон — это не про неё. Люди, которые к ней притягивались, в каком-то смысле всегда были необычными. Ей категорически были не по душе те, кто, ничего из себя не представляя, мнил себя кем-то. Таких она избегала, а если уж приходилось с ними общаться, то старалась свести дело к минимуму.
Благодаря Наташе я познакомилась с городским бомондом: актёрами, поэтами, художниками, музыкантами. Талантливых людей она притягивала к себе как магнит.
Помню, как я снималась в массовке фильма «И некуда падать звезде», который снимал Игорь. Тёплый вечер. Поздний уже, темно. А на набережной — народ. И стар и млад, знакомые и незнакомые. Свечи горят. Люди все улыбаются, шутят, ищут способы уберечь пламя от ветра, чтобы свечи не потухли. Тёплые люди. И Наташа улыбается. Незабываемая атмосфера.

Продолжаем наши осенние разговоры с Наташей. Говорит об одном из близких ей людей: «Знаешь, он мне однажды рассказывал, как в детстве потерялся и шёл один по улицам, не представляя, где он находится, и при этом изо всех сил делал вид, что у него всё в порядке, как будто бы он просто гуляет, чтобы встречные не догадались. Часто вижу в нём вот этого потерявшегося бодрящегося мальчика». Я ей тогда сказала, что это взгляд истинной женщины на мужчину – как на потерявшегося мальчика, притворяющегося, что большой. А сейчас вот думаю, что историю эту она запомнила и так близко приняла к сердцу не из-за него, а из-за себя. Понимаете! Поэт может только хотеть или притворяться в мире своим, но всегда ему много-немного чужой. Много-немного…

— Много обязанностей у тебя в библиотеке?

— Есть бумажные вещи, которых много. Приходится всё описывать, оправдывать. Поскольку мы существуем внутри библиотеки, у нас же есть некие такие пользователи, о работе с которыми мы должны отчитываться (Наташа даёт мне заполнить формуляр читателя). У тебя есть какие-то обязательные вещи, потому что ты подчинённый муниципалитету. Есть какие-то обязательные программы, которые касаются воспитания, патриотизма. Приходит бумага, в которой говорится, что ты должен провести какое-то мероприятие. Приходится думать, как, с кем.

— Руководство центром «Век» — сознательное взятие на себя этих отчётов и прочего?

— Это сознательно. Это неизбежность такая. Хоть я и не очень административно устроенный человек, но это такая рабочая неизбежность. Это то, чем мне приходилось заниматься в университете, и где этого стало слишком много. Это тебя и разочаровывает вообще в том, что ты делаешь. Когда тебе не дают делать само дело и отвлекают на бумаги. Здесь пока этого не много, не так, чтобы я тонула. Там было этого уже слишком много, приходилось спасаться бегством. А сейчас эту работу просто некому делать. А кто ещё? Такого терпения, организации у меня больше. Для Игоря это было бы смерти подобно. У меня нервы крепче просто.

До этого в библиотеке у меня был сектор краеведения. Работа с нашими профессиональными писателями, непрофессиональными, написание статей, участие в городских мероприятиях. Отсюда и появились идеи популяризации…

Когда я пришла в библиотеку, Ручьёвым занималась. Потом приходилось убеждать руководство, что нужно как-то по-другому работать, что нужен центр визуальной культуры. Сначала надо было что-то сделать, показать, получить одобрение, прозвучать на уровне области, страны, чтобы у тебя появились аргументы в борьбе за идею. Когда набралось достаточно аргументации, тогда появился «Век». Всё происходило несколько лет.

Из статьи «Живые слова Натальи Карпичевой»

Наташа была очень исполнительной и ответственной, как и все мы, рождённые в СССР и имевшие синдром отличника. Даже если понимала, что порученное задание никчёмное, глупое, бесполезное — она делала его без лишних слов, разве что пошутит тоненько, так, как умела только она.

Наташа очень любила фигурное катание. Я не представляю, какие усилия она, творческий человек, прилагала, чтобы из года в год заниматься рутинной работой, писаниной. И как раз фигурное катание её спасало: она выполняла задачи, поглядывая любимый вид спорта. Знала всех фигуристов наперечёт: их победы, поражения, имена...

Наташа не ушла. Она осталась как откровение от этой вселенной, как вдох, который выносит на поверхность.
Как всё просто: есть человек — и близкий, и далёкий, и земной, и нереальный. Мир не заслуживает таких людей надолго. Наташа для меня просто есть — она везде. Просто очень не хватает её улыбки и мягкости голоса. От них суета отступала и возникало ощущение вечности: настоящей, огромной и непобедимой.
Я узнала Наташу в творчестве. И какая точная была отведена ей роль — "художественный камертон"! Настрой или просто строй — это то, что без неё сломалось.
Остались стихи. Стихи Натальи Карпичевой, к которым я обращаюсь, когда нужно найти ответы на вопросы, когда нужно замедлиться и подумать, когда хочется стать лучше.
Спасибо тебе, Наташа!..

Наташины стихи — это не только слова и смыслы. Они динамичны, как спектакль, они изобилуют цветом и формой до такой степени, что их можно видеть. Более того, стихи Наташи осязаемы, как живые. Когда я впервые их читала, они будто сами нарезались на звуки. Не на слова даже, а именно на звуки — определенными, точно выверенными порциями. Моментами мне даже казалось, что я сама написала эти стихи, ну или, по крайней мере, точно видела их там, в мире идей, откуда все мы черпаем своё вдохновение.

Наташа правдиво и тонко умела передать замысел Творца. Уверена, она для многих стала источником живой воды. И как же бесконечно жаль, что у этого колодца теперь есть дно.

Наташа похожа на королеву маленькой полускандинавской-полусказочной страны, в которой суровый климат, много врагов и неотвратимая гибель впереди, но пока у власти Наташа, сказочная страна остаётся независимой и гордой!

Юрий Ильясов вёл «Мечту», и в первом наборе у него была малышка Настя Ващенко. Про Карпичеву там знали все: Юрий Фёдорович часто про неё рассказывал. И вот мы приходим на «взрослое» заседание, и Настя тоже — её бабушка не успела забрать, она часто с нами ходила рисовать.
Говорю: «Это Наташа Карпичева». Настя в пышном платьице, светлые косички, глазищи кукольные: «Правда? Настоящая? А потрогать можно?» Наташа смеётся, приседает перед ней и берёт её за руку. Настя выносит вердикт: «Вполне себе человеческая, классно!» Оказалось, она думала, что Наташа должна светиться, как фея из мультика. Шесть лет дитю.

Так случилось, что возрождение литературного клуба «Девять первых» состоялось 21 марта 2010 года, во Всемирный день поэзии. Отмечая 60-летие поэта Николая Якшина в музее-квартире Б. Ручьёва, писательская братия пожелала возродить былое. И, возродив, десять лет дважды в месяц по четвергам творческая интеллигенция готовила доклады, читала новые тексты, обсуждала творчество великих. Одним из инициаторов был Игорь Гончаров, тут же предложивший название: «Второе дыхание!». Оно не прижилось. Игорь, как и я, был новым членом клуба, но вписался в круг давно знавших друг друга любителей поэзии и прозы. Его доклады и эссе «Мужчина и женщина», «Сказки не для детей», «Психология христианства» вызывали оживленные споры среди участников.
Наталья была вторым человеком в клубе, предлагавшим для обсуждения свои доклады (скорее, научные лекции). И хотя ее тексты не вызывали таких бурных дискуссий, как доклады Игоря, с каждым новой встречей Наташа под влиянием мужской аудитории table talk (застольных бесед) всё смелее читала свои стихи. Однажды к Новому году участникам клуба «Девять первых» было предложение сочинить эпиграммы на участников клубных посиделок. Помню, я написала о Наташе:
Ната Карпичева рано // Углубилася в нирвану. // Ей бы здесь еще пожить // Рифма просится: любить.

Она - океан. В нем, и чудовища, и зарождение жизни.

— Куда ушла заглавная буква из твоих стихов?

— Она временами возвращается. Где-то её нет, сейчас она, наверное, опять будет, потому что ты ритмически так себя ощущаешь в пространстве: там ничего не должно торчать, ничего не должно начинаться, ничего не должно заканчиваться. По идее надо и знаки препинания убирать, но это, наверное, какой-то другой этап. Появляются длинные строчки, хотя ты видишь рифма-рифма, но строка не оборвана, не в столбик выстроено. Но пространство ты не можешь в столбик выстроить, тебе не надо, чтобы прерывалось — чтобы в прозу текло, а ритм при этом был.

— Когда читала твои стихи, было ощущение, что сейчас непременно споткнусь, но нет.

— В момент, когда пишешь, оно примерно так и создаётся. Когда ты не можешь себя остановить, когда ты даже внутри себя читаешь эту строчку, у тебя заканчивается дыхание, ты не можешь это дыхание восстановить, задыхаясь, продолжаешь, потому что не обрывается.

Из статьи «Живые слова Натальи Карпичевой»

Наташа — редкий человек на нашей земле, владеющий божественным языком. Это не только система понятий, не речь, не мелодика, не ритм. Это всё перечисленное, но и нечто большее. Всё названное сплавляется в одно смыслом и содержанием. Её стихотворения — прямая речь. Но это божественная, изначальная речь: слова сплетаются и пересекаются, отбивая рифмами ритм, как музыка; живые слова свободно играют смыслом, как будто переливаясь: в утверждении одного порождаются новые смыслы, не теряя утверждённого.
Это божественный монолог, в котором единицы — не слова, а смысловые идеи, которые, передавая суть, озаряют новыми идеями. Такова, кажется, речь небесных сфер, состоящая из всего, что человечество изобрело для самовыражения; при этом — с высочайшей плотностью смысла, но лёгкая, ясная и красивая. Строчки зачаровывают, поражают, вдохновляют и совершенно очаровывают. Откровение без пророчества, вечность и мгновение, гений без безумства. Сплетение парадоксов и прямая ясность, возможность и неизбежность, любовь и рок, сложное и простое, высокое и низкое в органичном единстве.
Как героиня русских сказок, как Василиса Премудрая (она же — Прекрасная), Наташа поражает мощью ума, глубиной чувства, силой слова. И так же она кротка, проста и мудра. И с чувством юмора — как признак нормальности. Как-то я ей сказал, что если идеи для творчества иссякнут, можно писать про русские сериалы. Она ответила, что для этого их смотреть надо.
Наташа создавала некий ореол благословенности в творческом мире города. С её уходом возникла незаполняемая пустота, ощущение, что всё стало слишком плохо: Бог разочаровался в людях и забрал её к себе, окончив благословенное время. Но остались стихотворения, напоминающие о мощи Наташиного дара. Они все великолепны. Но особенно мне нравится «Солнце».

Да, Наталья создает любовную лирику, но каждым своим отправленным и неотправленным любовным посланием она подводит итог и собственной жизни, и жизни двоих, и мира в целом, словно создает и смотрит (одновременно!) «последний фильм» – без отрыва, не отводя глаз и сердца, – до последнего слова «конец»:

Теперь сижу, как большой, – под ноль в нулевой ничьей,
Вычеркнутый и чёрный, – как тень, донельзя, до нет.
И мы банкроты ночей, но будет казнён казначей,
И тает луны на нёбе отравленный леденец,
И ты во мне хлюпаешь дверью, так и не вернув ключей.
.................................................................
Такое другое кино. Конец фильма. Конец.

Лаконизм, определенность, четкость, формульность, предельная концентрация смысла в ее афоризмах неизменно отмечены черно-белым юмором, вернее, печально окончательным, ранимо-беспомощным полусерьезом.
Этот смех – внутрь и, во-первых, над собой. Даже общаясь с самым дорогим своим человеком, героиня говорит словно в себя. Стихи уходящие, уводящие, живущие и говорящие вовнутрь, а не наружу. «Я сказал, что вся эта боль – цветочки, и вот она отцвела и теперь застряла в трахее такой барбарисиной». Думаю, основные строки Карпичевой написаны в поисках идеального молчания, понятости помимо слов.

Совершенно не отсюда была эта девочка. Не с этой планеты. И, скорее всего, из другой вселенной. Ее вселенная была очень большая и глубокая. Из много-много воды, воздуха и света. Зачем она появилась здесь совсем ненадолго? Зачем сильно болела, но не показывала вида? Скорее всего, потому что была чужеродной и не могла сделать глубокий вдох, чтобы надышаться воздухом. Ей подходил другой воздух. С ее, Наташиной планеты. Тот воздух не такой плотный и не такой тягучий. Наташин воздух — легкий, чистый и умеренной влажности.
В нем рождались ее стихи. Они вырывались из Наташиного хрупкого тела в наш мир, чтобы мы понимали, что есть еще иные миры, куда нам доступ закрыт. Наташины миры. И миры подобных ей.
Наташа никуда не ушла. Она здесь. Я слышу ее шаги и голос. Шаги стали еще легче, а голос… он наконец окончательно освободился из пут тела, которое раньше сильно болело, а потом исчезло навсегда. Голос и душа стали одним целым и полетели домой. Вы думаете, Наташина планета где-то далеко и лететь туда миллионы световых лет? Какие вы смешные. Ее планета рядом. Она параллельна нашей, и там совсем другая жизнь.
— Наташааааа! — шумит море у меня под окном.
— Это ты меня зовешь? — спрашиваю я.
— Нет, — отвечает море. — Я зову другую девочку, другую Наташу. Тебя позову потом.

Три блока стихов про Анну земную и небесную… По первом прочтении предположил, что Анна — плод своевольного воображения и тоскующего томления по небесному существу, обитающему в уделах Святого Духа. И, может быть, Анна и есть та святая, ниспосланная Им поэту как Покров Богоматери для верующих и любящих Её… Меня почему-то не зацепило слово «мама», мелькающее в потоке земных и небесных строк. Но когда мне поведали, что Анна была земной мамой Н. К., строки из сборника «Электрум» наполнились земной дочерней любовью и вселенским страданием поэта: «Небо держится лишь на сломанной пуговице луны», «И твоей тишиной молчит», «Будь моей молитвой, Анна, когда не найдётся слов», «И вот вхожу, и дважды тот же свет — И свет стоит… и только Анны нет». Как знать, когда-нибудь жизнь земная сомкнётся с бытием небесным порталами любви и духовной гравитации, и стихи про Анну окажутся первой пробой подобного соития…

Знакомство с Наташей у меня началось задолго до личной встречи — в литературном кружке в родном для нас с ней Брединском районе. Мне, тогда еще школьнику, показывали ее стихотворения, как «учебное пособие» по стихосложению. И ставили в пример, конечно. Позднее, в общежитии при Магнитогорским госуниверситете, меня заселили в комнату, в которой обои от плинтуса до потолка были исписаны цитатами из русской классики, языковыми шарадами, филологическими шутками. Как выяснилось, в этой комнате пять лет жила Наташа со своими однокурсницами. И только на первом курсе состоялось личное знакомство. Признаться, я представлял ее немного иначе. Стихи рисовали образ автора-провокатора, автора-шутника, а в реальности это был скромный, улыбчивый, вдумчивый человек. В личной библиотеке у меня несколько ее книг, но больше всего запомнился «Обитаемый остров». Не спрашивайте - почему? Сам не знаю.

Таких «неземных» людей, как Наташа Карпичева, очень мало приходит в наш мир. Они приходят дарить свет, напоминать о самом главном. Как камертон, настраивают человеческие души, задают помыслам высоту и чистоту, учат верности таланту. А уходя, никогда не оставляют пустоту...
Наташин бесценный дар нам – ее поэтическое наследие. Невероятный мир, тайны которого нам предстоит разгадывать, но, кажется, никогда не постичь до конца. Остаются и созданный Наташей и Игорем центр «Век», кинофестивали, удивительные открытия видеопоэзии, которая благодаря «Видеостихии» обретает осмысление как новый вид искусства.
...Близится церемония подведения итогов моего любимого фестиваля – первая без участия Наташи. Жду ее с волнением, трепетом и снова ощущаю невосполнимость утраты. Но, без сомнений, «Видеостихия» теперь живет под незримым покровительством своей создательницы. И в память о ней. Добрый след продолжается на земле, сквозь печаль пробивается свет надежды.

Фильм «Подкова»

Владислав Николаевич Аристов — художник, прозаик и большой любитель гор — вдохновил в своё время съёмочную группу снять о нём биографический фильм. Главным этапом съёмок был поход до важного «места силы» — хижины в ущелье в форме подковы, или просто Подковы. Наташа хотела поучаствовать в паломничестве, но здоровье ей не позволило, поэтому из съёмочной группы были только я с камерой наперевес и режиссёр Игорь Гончаров. Из похода были привезены видеоматериалы и истории о хижине, пребывание в которой оставило значимый след в моей жизни. Через некоторое время я узнал о готовящейся книге Наташи — «Этюды и ноктюрны», на презентацию которой меня позвали и предложили почитать стихи. В попытке найти наиболее близкие и трогающие меня строки я дошёл до стихотворения «Ущелье (ноктюрн)». Абсолютно неожиданно оно передавало дух той самой Подковы и было гораздо более глубоким и проникновенным взглядом на само явление места, в котором я побывал. Это стихотворение и хижина слились для меня в одно тёплое, но по-своему будоражащее воспоминание и о Наташе, и о небольшой самодельной хижине в ущелье.

В своих книгах Наташа показывала душу с разных ракурсов (книги были разные). А душа у нее была бесконечной, как мир, как вселенная. С самого начала уровень ее поэзии был максимальным, и эволюционировать ей было просто некуда. Я помню (по ее же рассказам), что читать она научилась очень рано: папа подарил ей томик Иосифа Бродского уже в шесть лет. Как последнего ребенка в семье, ее, конечно, любили и баловали. При этом она росла очень интеллектуальным человеком (окончила школу с золотой медалью). Учитывая ее дар и то, что Бродский со своей изумительной поэтической формой попал в Наташу так рано, она стала просто жить поэзией. Поэзия заполняла всю ее жизнь.

Когда она дарила мне новую книжку, я обычно прочитывал ее ночью — всю сразу. У меня были чувства, о которых словами рассказать тяжело. Я полностью проникался тем, о чем она писала, как она понимала мир, — это было изысканно, тонко, умно, красиво… и это меня всегда поражало.

Она была бесконечной и, возможно, писала бы до сих пор, будь она жива. Представить, что она исписалась, — такого с ней просто не могло случиться. Другое дело, что писать стихи ей могло надоесть (что случается с возрастом), но исчерпать себя она не могла в принципе — в ней чувствовалась бездна. Когда я читаю ее стихи, они создают образы, которые могут возникнуть только в моей голове: ее особенные фразы, для меня удивительные, сам порядок слов, синтаксис и вкладываемый смысл — все то, что называется восторгом.

Но больше всего меня тронула книга «Кукла Бога». Сильно зацепила. Наташа была человеком, который в своем творчестве всегда казался несчастным. И она искала счастье. Поиск счастья был смыслом ее творчества, ее поэзии. Какое это счастье? Возможно, женское, не знаю — она не объясняла это простыми словами и не давала ответов. Она просто была в поиске чего-то такого, отчего ей было бы хорошо. Этот поиск счастья и был интересен лично мне. Не так важно, как складывалась ее жизнь на самом деле, потому что Наташа жила совсем другой жизнью. Творчество и было ее жизнью.

В её текстах слово равно мысли. В уравнении стихотворения оно – и данное, и искомое, оно – и вопрос, и ответ. Её поэзия – поэзия интеллекта, в этом смысле ей близки Бродский и Пастернак, Тарковский и Заболоцкий, каждый по-своему пережившие философскую интоксикацию.
Теснота, плотность, густота, частота, сгущение образов, слов, мыслей, их разнообразные повторы, которые усиливают данный эффект. Такое ощущение, что поэт, творя поэтический мир, строит единственно возможный фундамент, на котором можно как-то выжить среди то волн, то огня. Создаёт нечто весомое и незыблемое в безопорном мире, что-то, в чём, как в «железобетоне» можно хотя бы на время укрыться, если не спастись.
У Натальи нет чистой любовной лирики, вообще нет жанровой чистоты. Зато есть сгущение-пульсация философской мысли в каждом отрезке текста. Она перевешивает непосредственные переживания, спонтанные откровения, бессознательные открытия, иррациональную интуитивность. Наталья сторонник обдуманных чувств, сознательных поступков и слов. Она поэт выношенных откровений. Даже переживая вспышку стихийности, её лирическая героиня или уже обдумывает её или готовится дать ей оценку.