Воспоминания

Наташа любила рисовать и в 11 лет пошла в «художку». Я почему-то помню её первый рисунок на занятиях. Нам предложили нарисовать иллюстрацию к сказке Пушкина. Наташа изобразила синее, холодное море, а посреди него сияла золотая рыбка. Когда жёлтая краска стала перетекать в синюю, Наташа расстроилась, решив, что рисунок испорчен. Но Татьяна Васильевна сказала, что это живописно. Так и осталась у меня в памяти эта маленькая золотая рыбка в тёплом ореоле посреди холодного огромного моря…

Тот учебный год был лучшим: мы жили по разным общежитиям, я познакомилась с девочками из комнаты Наташи, а она — с моими подругами. Мы до сих пор хорошо общаемся, хотя и редко. Каждую субботу Наташа приходила ко мне в гости, мы вместе слушали на «Нашем Радио» «Чартову дюжину». Наташа приходила после учёбы в одно и то же время, и я садилась на подоконник, высматривая знакомый силуэт. На мой день рождения мы сделали себе подарок: я и две Наташи пошли на сольный концерт Вячеслава Бутусова. Мы испытали непередаваемые эмоции. Даже не верится, что мы уже не встретимся, не поболтаем, не посмеёмся вместе… У меня подрастают две дочки, у них разница в возрасте такая же, как у нас с Наташей. Я иногда смотрю на них, и мне кажется, что наша история продолжается в моих детях.

Каждый раз, открывая для себя новое стихотворение Натальи, я чувствовала себя человеком, ныряющим в глубину за очередной диковинной жемчужиной. Её стихи — как раковины, внутри которых непременно лежат перлы мудрости или красоты; и ты замираешь и рассматриваешь их, как зачарованный, настолько они необычны и прекрасны.

В одном из Наташиных стихотворений морская метафора даже воплотилась буквально — речь заходит о выращивании жемчуга. Я процитирую этот отрывок, который особенно запомнился своей нежностью и глубиной:

…лето. с годами дни твои просят пить.

море. должно когда-нибудь наступить.

(спи, моя рыбка, чутче, спи — не проспи),

море зовёт всё тише (всё больше шепчет)

в игры в связи с сигналами естества

в чистые или смешанные слова:

сеять, полоть, прореживать, поливать,

так выращивать жемчуг…

В этих строках — лето, жаждущее моря, колыбельная для «рыбки» души, тихий шёпот волн. Слова про «сеять, полоть, прореживать, поливать, так выращивать жемчуг…» звучат как поэтическая формула самого творческого процесса. Тонкие аллюзии и метафоры рождают очень сильные переживания. Когда читаешь такие стихи — их хочется впитывать всем существом. Недаром возникло ощущение, что ими можно разговаривать даже со Всевышним: такая в них заложена редкая комбинация искренности и философской глубины.

О фестивале видеопоэзии «Видеостихия»

Из Наташиного письма мне: «Когда речь идёт о деле (о хорошем, в общем, деле — привитии вкуса людям, которым нужна навигация, ибо сами они не смогут сориентироваться), то всегда лучше делать, чем не делать. Даже ради тех людей, которые откроют для себя, например, Ваше творчество, посмотрят, почитают, что-то поймут, вырастут над собой, сподобятся на свои попытки. Я, в общем, сама поэт, и мне кажется, что не самый плохой, но, будучи ещё и организатором больших культурных проектов (в ущерб собственному творчеству, потому что на него остаётся катастрофически мало времени и сил), я понимаю, что большое и общее порой важнее частного. Для нас очень важна судьба видеопоэзии как жанра, в котором такие авторы, как Вы, принимают участие (и должны принимать участие, коль скоро Вы можете быть флагманом, тащить и менять культурное пространство)... В общем, надеюсь, я Вас не утомила пафосом...»

Я улыбнулась, потому что никакого пафоса не почувствовала, но почувствовала горящую, честную, искреннюю душу Творца и пошла искать информацию об этом человеке. Узнала, что Наталья Карпичева родилась и живет на Южном Урале, является филологом по образованию и к тому моменту уже выпустила несколько поэтических книг (её первый сборник стихов вышел ещё в 2004 году). Её произведения неоднократно отмечались литературными премиями, а сама она состояла в Союзе российских писателей и даже возглавляла магнитогорское отделение Союза.

Вот так неожиданно я получила шанс общаться с ярким представителем современной уральской поэтической школы, хотя ещё утром даже представить не могла ничего подобного.

Это была одна из трех девочек-первокурсниц, которых в сентябре 1999 года подселили ко мне в комнату № 319 общежития № 2 МаГУ на проспекте Ленина, д. 94, когда я уже была «матерой студенткой» третьего курса. Кстати сказать, к концу их первого учебного года из трех этих девочек осталась только Наташа — необычная, неземная, даже немного странная белокурая девочка с короткой стрижкой, в неизменных темных штанах или джинсах, футболке, на которую сверху накинута рубашка или джинсовка. Мощные туфли на платформе сначала никак у меня не вязались с ее хрупкой фигурой. Да и походка, немного «припадающая»… Опять же «футболочные принты», явно демонстрирующие увлечение роком (я в этом вообще не бум-бум)… В общем, первое впечатление оказалось очень необычным.

Хочу и могу помнить, ЧТО, но всегда есть риск забыть КАК. Как она это делала, как говорила... В речи живой, тем более речи поэта, так много спонтанности и нерасчетливости простого дыхания, призвуки, обертоны, нюансы, полутона, тихие и громкие паузы, сбивы на шепот и смех, много всего… А еще в повседневном простом диалоге так много встречи, присутствия, включенности, внимания. О, она умела включаться как никто, и всегда была внимательна к главному в собеседнике. А главное что? Ну, конечно же, как у Наташиного «Моря» - глубина.
Помню о тех, кого не считала талантливыми, она говорила «до ужаса однозначный», «однодонный», считала, что «если у человека собственной глубины нет, то её ничем не компенсируешь: ни образованием, ни чужим опытом». Как-то, взгрустнув, сказала: «Честно завидую тем, кто может нарисовать только прямыми линиями и жизнеспособное (по крайней мере, сомнений у них нет, а, значит, так оно и есть). А тут всё (даже любовь) сквозь какие-то призмочки, зеркалки. Однажды на втором курсе отрабатывала трояк за контрольную по латыни, сделала "работу над ошибками", но оказалось, что и её сделала не без ошибок, и мне ее снова вернули, тогда я написала "работа над ошибками работы над ошибками". Как-то вот так, что ли, выходит всё время...» Как видите, не только к однозначным и «однодонным», к себе – такой многоярусной и сложной – была она строгой. Я ответила шуткой: «Хвала тем, кто не сомневается, не ошибается, не сходит с прямой и не уходит за горизонт. Не знаю, какое там у них счастье, наверное, тоже прямое, но в их радуге меньше цветов, ее ж особенно богато только "сквозь слез" рассмотреть можно. А прямые не плачут. Они все больше – проповедь да наказ». «Неоднодонных» и «непрямых» она любила, понимала, приближала, прощала им многое, слушала, помнила.

Прошло время. Я уже несколько лет принимала участие в полюбившемся мне фестивале «Видеостихия» и радовалась как ребёнок, когда получала такие сообщения от Наташи:

«Шейла, добрый день. Не знаю, питаете ли Вы слабость к дипломам, но мы питаем :) Посему — вот дипломы нашего фестиваля в количестве 3 штук. Благодарим Вас за участие, Вы умеете встряхнуть и зарядить пространство. Надеемся увидеть Ваше творчество (и творчество Ваших поклонников) на следующем фестивале!..»

В общем, мы продолжали общаться, иногда обменивались творческими новостями, я ей присылала свои новые работы, мы обсуждали возможности видеофестиваля, и вдруг…

И вдруг.

«С прискорбием сообщаем, что… что земной путь Натальи Леонидовны Карпичевой оборвался после тяжёлой болезни. Оборвался сегодня, 4 мая 2025 года».

Наташа, подожди, как это? Как же так? Но…

Но — «Слово останется. Только оно одно…» (Н.К.)

«Логос»

(Наташе Карпичевой)

Звезды в серебре…

Ворон прокричал

Горе на горе,

За горой — причал.

В поле лебеда,

Выйди за порог.

Небо не беда —

Приголубит Бог.

На ладью взойди,

Да из яви в навь…

Только, погоди! —

Нам стихи оставь,

Да прости нас всех!…

Тихо,

Не спеша,

Логос прорастет

Рифмой:

На-

та-

ша.

Когда говорят «она держалась особняком», это определение можно трактовать по-разному. Иногда подразумевается гордая отстраненность. А иногда - просто пребывание где-то в параллельно текущем потоке. Как будто человек идет по берегу реки, полностью погруженный в свои мысли, и даже не особо осознает, что рядом происходит какая-то речная жизнь.

Наташа была как раз из второй категории. Она появилась в литобъединении Ильясова без каких-то представлений и объяснений. Просто однажды обнаружилось, что за одной из парт сидит еще одна девушка - тихо слушает, ничего не говорит. После наших собраний никогда не остается перекинуться парой слов с кем-то из участников. Да и приходит очень эпизодически. Лучше даже сказать - редко.

Как потом оказалось, чаще она предпочитала показывать свои стихи Ильясову не в формате литобъединения, а наедине, без лишних глаз и ушей. У него была комната в общежитии №2 - самой неуютной из всех общаг МаГУ. Длинные коридоры, удобства на этаже, постоянный шум. Разница между тем, как жил он и как жили студенты, заключалась только в том, что мы такую комнату делили на четверых, а он там размещался один.

Так вот, к Ильясову можно было прийти в любой день со своими тетрадками или блокнотами, показать свежее стихотворение, а не ждать целую неделю. Особенно если ты живешь в том же общежитии. А жили там из нашего литобъединения двое - я и Наташа Карпичева.

Писала она много, поэтому постоянно приносила Ильясову все новые и новые тетрадки со стихами. И через какое-то время он чуть ли не при каждой нашей встрече начинал цитировать строчки из ее стихов, разбирать отдельные отрывки. А поскольку саму Наташу мы почти не видели, она стала превращаться в квинтэссенцию собственных стихотворений. Человек-текст, сотканный из слов и лишенный оболочки. По крайней мере, в моих ощущениях это было так.

Я с ней чуть ли не впервые заговорил на церемонии награждения премией Константина Нефедьева. Мы оба в 2003 году стали лауреатами - была торжественная часть, была экскурсия по ММК для всех призеров. Я и сам не большой любитель таких мероприятий, но по Наташе было видно, что она и вовсе охотно сбежала бы, если бы только могла. Пришла лишь потому, что Ильясов категорически настаивал, что это важно. Так и сказала мне.

Кстати, целиком всю программу она уже не выдержала. С вечерней фуршетной части мы, переглянувшись, решили сбежать. Не знаю, как было потом, но в то время она явно чувствовала себя совершенно отдельно от городского литературного процесса и вливаться в него желанием не горела.

После этого мы уже не просто кивали друг другу, когда где-то пересекались, а немного беседовали. В близкое общение это не переросло, но какой-то лед в любом случае был сломан.

В своих стихах Наташа рассказывала о Душе — о том, какая она есть в нашем мире. Этот рассказ всегда вызывал во мне удивление, изумление и восторг, иногда прямо до слёз. Её внутренний мир был бесконечен в своём многообразии: тонкий, но мощный, запредельно умный и страстно чувственный. Как всё это в ней вмещалось? Я не знаю.

А ведь вся её поэзия — это поиск человеческого счастья, где желание искать много больше, чем желание найти. Наташа понимала, что совершенно не соответствует своему времени, своей эпохе, обществу, но её впечатления, мысли и чувства о жизни были поразительно точны и изящны. Она не противопоставляла себя ничему и никому, нигде не находила конфликта — она отражала всё из себя, и я, читая её поэзию, с ней соглашался.

Как настоящий художник, Наташа умела обыкновенное показать чудесным, заурядное — великим. Кое-что её творчество прояснило для меня, кое-что я от неё понял и с этим теперь живу. Пусть так будет и для других!

Для настоящего поэта 36,6 – стыдная температура. Он должен быть пламенем, тем, «кто пламенней всех». В груди носить «угль, пылающий огнем». Среди 4-х стихий огонь для Натальи наиболее значим. Почему догадаться нетрудно: самый жаркий, палящий, страстный, темпераментный, уничтожающий, как пожар, и сам всегда пребывающий в агонии.
Место, где можно отдохнуть от горения и вылечиться от ожогов – небо. Там периодически переводит дух и дыхание лирическая героиня, после обжигающих, ранящих прогулок по земле. Ей действительно очень больно пребывать в мире, ступать по нему, так же, как и падать с небес. И тем не менее полет необходим, даже если «в небо дверь заколочена и на стук отвечает лишь дрожью»
По большому счету, четыре планетарных элемента: вода, земля и небо (воздух), огонь, так часто упоминаемые в книге «Зима понарошку», гораздо менее прочны, жизнеобразующи, жизнеспособны и более условны и отвлеченны в её художественной планете, чем пятый элемент – Слово.

Январь, 2013 год. Договариваемся о творческой встрече

- Наташ, хочу отметить твой день рождения в лицее чтением твоим, а не хочешь читать, то просто разговорами о том, что ты любишь читать и слушать. Покажешь, почитаешь, ммм? Выходи уже к людям опять! Вчера с Петей Щеголихиным встречи с тобой вспоминали.
- Я почитаю, Тань. Новых немного (много не выучу, а с листа разучилась), старых чуть-чуть, море моё позовём, если он сможет (так она называла Альбера Губайдуллина, который часто помогал ей в мелодекламации), под гитарку чего-нибудь. Как-нибудь так ненадолго. На час или чуть побольше. Я не люблю, когда долго. Мне кажется, что я у людей жизнь ворую... И ещё боюсь, что им скучно...
- Это, Наташ, все так говорят, а вдруг буду неинтересен, скучен, не нужен, а вот про «ворую жизнь» никто пока не сказал. Странное ощущение и мысль, я, получается, каждый своим уроком ворую жизнь у людей. Точно! Наташ, а ты не хочешь почитать любимое? И дать послушать, показать (мультик твой любимый, например). Я хочу, чтобы ты, как друзьям, свой мир приоткрыла. Как думаешь? И твое. Твое, конечно!
- Ага, подумаю. Давай, как-нибудь без жёсткой структуры и так, чтоб остановить можно было в любой момент без сожаления), но про уроки - это другое. Это ты даришь, Тань, тому, кто хочет, чтобы его одарили.
- Воруют у себя сами, кто тебя не слушает. Ты напиши потом, когда, какого числа тебе удобнее и в каком часу, чтобы лицеисты смогли (встречи с Наташей несколько раз проходили в Академическом лицее, где я работаю). Я бы твою-нашу фотосессию врубила на экран, и всё. Хочу начать не со слайдов, а с музыки сразу (до всяких приветствий). С Альбертом порепетируем. А потом уже поздороваемся. И закончить хочу уходом в музыкальное.

Я не редко видел Наташу, но так случилось, что мы почти не общались. Так что впервые я узнал ее из ее стихов. Как всегда – узнал поздно… Как всегда.

Эпикриз, лентикулярность, барий, валлиснерсия, трамонтана, анапурна, всклень… Это звучит, как записки сумасшедшего профессора из мультфильма, правда? А между тем, это слова из стихов Натальи Карпичевой. И если по поводу милонги и сольтаданса у меня еще были каки-то смутные интуиции, то оин, гелихризум и цмин – окончательно посрамили мои два высших законченных гуманитарных.

Сборник «Этюды и ноктюрны»… Странно все: отсутствие привычной пунктуации, нарушение графических правил оформления письменной речи, случайность (на первый взгляд) именования разделов сборника, само их расположение – ну, про лексику я уже написал. Все странно и должно раздражать! Меня, во всяком случае. А – не раздражает… Более того, чем дальше, тем больше, кажется привычным, знакомым, понятным, уютным, своим, короче, всем тем, что называется словом родным. Вот так раз!

А гелихризум и цмин – это одно и то же, кстати. (Яндекс помог). Цветок такой, «бессмертник» по-русски называется. Симптоматичное, если иметь в виду разговор о стихах Натальи Карпичевой, название.

В финале сборника Натальи Карпичевой «Зима понарошку» нас встречает длинное, на 30 строф, стихотворение под названием «Заставляют мечтать». Оно, скажем так, немного выбивается из общей колеи чуть большей размашистостью почерка, чуть большей стилистической свободой. Его можно назвать переходным мостиком к поэтике более поздних книг. И это неслучайно.

Наверняка вы обращали внимание на один любопытный момент, связанный с ним. Там идет заголовок, а сразу под ним в скобках написано: «вариант». Что за вариант? Почему вариант? Где тогда искать не-вариант? Так получилось, что я знаю ответ на эти вопросы.

Не секрет, что подготовкой к публикации первых двух книг Наташи занимался поэт Юрий Ильясов. Можно выразиться более точно - он редактировал ее стихи, добиваясь от них максимальной выверенности в эпитетах, в построении фраз, в композиции. Порой могли переставляться строки или даже строфы, сокращались лишние отступления. Редактура шла серьезная и иногда жесткая.

Все это часто происходило прямо у меня на глазах, поскольку мы тогда работали вместе с Ильясовым. Во все нюансы подготовки обеих книг я был погружен от и до. И ситуацию со стихотворением «Заставляют мечтать» помню во всех подробностях.

Оно тоже подверглось редакторским правкам, в результате которых значительно потеряло в объеме, но стало более упругим и энергичным. И планировалось, что именно в таком виде оно войдет в книгу «Зима понарошку». Но внезапно коса нашла на камень - пожалуй, в первый раз Наташа отказалась соглашаться со своим наставником.

Ильясов уговаривал и настаивал. Сначала просто приводил доводы, потом начинал горячиться. Характер у него был упрямый и временами взрывной, в плане стихов он отступал редко. Однако в этот раз добиться своего так и не смог - дело дошло до того, что Наташа отказывалась издавать эту книгу, если «Заставляют мечтать» не сохранит оригинальный вид.

И тогда он уступил с единственным условием: сразу после заголовка поставить в скобках слово «вариант». Контекст тут был такой — это, мол, авторский вариант стихотворения, за который он снимает с себя ответственность как редактор. Больше он правками ее стихов не занимался. В отношениях между учителем и учеником всегда есть момент взросления, точка перелома, когда начинается полностью самостоятельный полет. И по следующим книгам Наташи это отчетливо видно.

Остался ли где-то отредактированный текст стихотворения «Заставляют мечтать»? Возможно, в бумагах Ильясова его можно найти, хотя и не факт. С другой стороны, это в любом случае было уже совершенно другое произведение.

— Что самое любимое в вашей киношной жизни?

— Такие моменты, когда ничего не получается, всё разваливается, какие-то преодоления, очень долго находишься в напряжении, когда всё может сорваться, и в итоге не срывается, всё как-то на тоненького выходит, и ты потом видишь, что из этого получается. Кстати, они же ходили с Сашей в «подкову», это было очень сложно (о последнем, лесном, этапе съёмок фильма «Подкова» — прим. авт.). Меня на съемки даже не стали звать. Два крепких мужичка с проводником. По пояс в снегу. Где-то их должен был доставить снегоход, но в результате им пришлось доставать снегоход, потому что он застревал в снегу. Они должны были добраться днем, снять с квадрокоптером. Добрались только вечером. Съёмка получилась, всё как-то завертелось, но отломился винт в квадрокоптере, там помехи от гор очень сильные. Они искали другой способ, как показать пространство. В итоге – нашли. Очень много красивых кадров получилось. И вот этот момент, когда они туда добирались, когда дыхание прерывалось, когда они оттуда вырвались, когда поняли, насколько не зря они сходили — вот это самое любимое. Обретение чего-то такого, эмоционального.

— Съемки фильма о Борисе Ручьёве когда начались?

— Я ещё не работала в библиотеке. 11-й год. Идея снимать фильм про Ручьёва родилась из общения с Александром Борисовичем Павловым, царствие ему небесное. В разговоре с Игорем он предложил ему эту идею. Хотя мы тогда ничего не снимали. Ему показалось, что мы именно те люди, которые могли бы это сделать. И он нас как-то в этом убедил. Мы сначала сняли большое интервью с ним, причём это оказалось последнее интервью в его жизни. Буквально за месяц до его смерти. Мы пришли к нему с двумя камерами. Разрядили все батарейки. Часа три он рассказывал о том, как он ощущает себя, время, что он помнит, о литературе, не только о Ручьёве. Мы всё это записывали, записывали. И в результате в сам фильм вошло минуты две из того, что мы снимали. Со временем надо вернуться к этому интервью, как-то пересмотреть. Его пока нигде нет.

Из статьи «Живые слова Натальи Карпичевой»

Забавно вспоминать, но мы с Натали когда-то организовали «Партию посылающих на фиг». Название Наташино. И устав она сочинила, и символику нарисовала (не сохранилась, увы).

Уж не помню, кого мы там собирались посылать на фиг, но с завидной регулярностью собирались у меня дома узким кругом членов партии — по совместительству моих подруг-филологов. Пили чай, ели вкусности. На лидере (Наташке) неизменно был красный галстук. Составлялся протокол заседания. Вносились предложения, ставились на голосование. Наверное, наше советское детство в нас говорило. Пожизненные октябрята, мы хотели снова почувствовать единение под знамёнами общей идеи. Но в отличие от детства — не социально ориентированной, а гуманитарно-филологической.

Однажды (я открою вам тайны жюри) — это было на одном из первых сезонов фестиваля «Видеостихия» — мы так рубились, помню, на подведении итогов. Состав жюри на фестивале разный: поэт, режиссер, прозаик, предприниматель, любящий поэзию, исследователи, ученые, библиотекари. И вот, когда мы собрались, то стали отчаянно спорить: кому-то я ставила двадцать баллов, а кто-то этому ролику — ноль… Или я ставила ноль, а кто-то — двадцать. Поэтому пришлось, что называется, договариваться устно — «глаза в глаза».

Большинству из нас очень понравился один из роликов, мы прочили ему первое место. Ролик был очень красивый, зрелищный (он уже был к тому времени лауреатом многих премий). А Наташе понравился совсем другой, и она смотрела на нас тогда с большой грустью, поскольку мы настаивали на зрелище, мало относящемся к поэзии. Нам казалось тогда, что зрителю на подведении итогов нужно «отдохнуть глазами»: чтобы зал смотрел и радовался.

Я до сих пор помню глаза Наташи и тот ролик, на котором она настаивала, а «красивый» ролик я уже забыла. На самом деле в тот момент происходила очень важная вещь: решалось, куда пойдет фестиваль, куда пойдет видеопоэзия — на потребу зрителю или к высокой поэзии. И я счастлива, что фестиваль пошел по пути Наташи, по пути к высокой поэзии. Нельзя угождать зрителю — это зритель должен подняться до уровня поэзии.

Из речи на церемонии подведения итогов (2025 год)

Согласитесь вы или нет, но я считаю, что Наталья Карпичева является самой яркой звездой в нашей локальной системе небесных поэтических тел (тех, кого я знаю, да и многих, кого не знаю). Звездой, чей свет перекрывает мерцание большинства сияющих и просто поблескивающих на известном нам творческом небосклоне — очевидно и основательно.
Хотя не будем делить, ибо поэт Карпичева имеет свой личный высокий пьедестал. Поэзия Наташи отличается от массы творящего большинства своей «настоящностью», качественностью и притягательностью, не глядя обходя проблемы местечкового толка: неудержимую графоманиачность, унылый строй и сермяжный пафос глубинки. При этом она обладает всеми признаками настоящей литературы, поскольку литературное мышление Наташи широко, глубоко и насыщенно, и самым выгодным образом раскрывается в её поэзии. Воплощается всё её богатство в совершенной форме стиха, достигшей в настоящее время абсолюта.
Обобщая, я определю поэзию Натальи Карпичевой так, как вижу и люблю её я: гениальная душа и нежное сердце неумирающе живой, прекрасной женщины, заключённые в оболочку поэтических строк. Творчество её стоит читать: например, заглянуть в её «Живой журнал» или заиметь книгу из рук самого творца. Ведь Наташа, словно солнце её одноимённого стихотворения, осеняет читателя теплом и светом; она — подпитка живым. Всегда радостно прикоснуться к уникальному явлению её, дабы снова почувствовать себя живее и полнее, чем ты был до.

Шёл 200... год. Институт остался за плечами. Наташа работала лаборантом на родном факультете, в кабинете литературы. Болезнь наступала, двигаться становилось всё тяжелее…

Однажды холодным ноябрьским утром она не пришла на работу. Никто не знал, что случилось. В общежитии, в её маленькой комнатке, Наташи тоже не было. До меня дошли слухи, что накануне в деканате с ней очень жёстко разговаривала декан... Наконец дозвонились до дома в Бредах. Она была там.

Я поехала за Наташей в её родной дом. Весть о том, что в сельской клинике ей ставят очень страшный диагноз (под вопросом), сообщила мне ее родная сестра по телефону.

Эту ночь я помню до сих пор. Мы спали с Наташей на одном диване. Мы проговорили с Наташей почти до утра. «Знаете, когда я ложусь спать и закрываю глаза, я слышу, как комья земли стучат о крышку моего гроба, а я внутри…» — сказала она. Тогда я окончательно утвердилась в решении отвезти её в город. Наташу нужно было спасать.

В. Б. Петров, проректор МаГУ, помог быстро оформить Наташе медицинский полис (его у неё даже не было), что позволило положить её в городскую больницу. Обследование шло целый месяц. И всё это время преподаватели кафедры по очереди навещали её в палате.

По болезни Наташе понадобилась поездка в Челябинск, ну, мы и засобирались. К слову сказать, Наталья очень тяжело переносила дальние переезды, тем более после операции, когда всё тело болит. Ехали тихонько. Я в дорогу накачала «100 хитов русского рока» (музыкальные предпочтения у нас сошлись), мы болтали без умолку, обсуждали тексты и исполнителей. Приехали в Челябинск, в областную больницу, и вдруг выясняется, что приёма у нужного врача в этот день нет... Ну, не узнала Наташа заранее график, что ж — поехали назад. Творческие люди, они такие. Но всё равно хорошо прокатились.

Осенью 2011 года на «застольных беседах» (table talk) в клубе «9/1» была представлена книга Натальи «…когда я была большой». Мне захотелось тогда выучить одно стихотворение. Для меня всегда важно найти в сборнике хотя бы один созвучный мне текст, и я его нашла — стихотворение «А мне».
Литераторы же, в свою очередь, предложили к презентации следующей книги выучить по одному понравившемуся тексту Натальи (что оказалось весьма нетривиальной задачей). Забегая вперёд, скажу, что с этим вызовом, кроме меня, справится только Лев Ферштер.

— Где ты читаешь современных поэтов?

— У меня очень много знакомых, просто знакомых современных поэтов, которые в соцсетях, в том же «Фейсбуке» (соцсеть принадлежит Meta, признана экстремистской, запрещена в РФ — прим. авт.). Раньше был ЖЖ. Ленту ты ограничиваешь теми темами, людьми, которые тебе интересны. Ты открываешь целенаправленно, читаешь — дата вчерашняя, сегодняшняя. Люди, которые живут в Екатеринбурге, Челябинске, здесь, недалеко и далеко. И русскоязычные литераторы, которые уехали из страны. Одни и те же тексты ты можешь видеть в таком виде, можешь даже как-то участвовать в их изменении, можешь что-то насоветовать, тебе могут что-то насоветовать. Видеть сегодня и через пару лет изданным в литературном журнале — это разные ощущения.

— Есть определение современной литературы у тебя? Какая?

— Отчаянная. Потому что её всё время хоронят, говорят, что она умрёт, а она тем не менее... Убывает количество читателей, количество тех, кому это интересно, но всё равно она существует. Такая поэзия, которая совершенно не похожа на поэзию 60-х годов. И поэтому те, кто увлекался поэзией той, у них очень много претензий к современной поэзии. Самая распространённая: «Не моё». Это ладно, это всегда. «Непозитивная». Или вообще могут быть какие-то глупости: «Неинформативная. Вот у нас Пушкин — это энциклопедия русской жизни, а что из текстов современной поэзии можно почерпнуть?!» Да всё можно почерпнуть! Настройте своё восприятие! Это такое состояние хаоса, в котором пребывает мир. Чего-то такого нестабильного, угрожающего, неопределённого.

— А когда для тебя человек становится поэтом?

— Сложный вопрос. Наверное, когда он остаётся один на один с тем, что он делает в поэзии. Не люблю слово «творчество». Остаётся такое, ещё не замыленное слово «поэзия». Когда он уже прошёл моменты сомнений, когда ему нужно обязательно одобрение общее, когда он уверен в том, что он делает.

Из статьи «Живые слова Натальи Карпичевой»

Из нашей переписки ВК (7 сентября 2010)

НАТАША:
Держи (стих «Поговори со мной)

Я:
Это же от лица мужчины... Наташ. так хорошо. У меня глупая просьба, положи его на стену ВКонтакте. если не считаешь, что дуркую я так.
Ты гений. вот…

НАТАША:
Ой, ты чего, прям. Я теперь часто от лица мужчины пишу. Вот это из цикла моряка Ронни (это мой плюшевый поросёнок в тельняшке). А на стену я его положила, но только он не влазит(((
Убирать его надо.

Я:
Блин. Как же этот Контакт скуп на слова. Спасибо Ронни!!!!!!!!

Особенно мне запомнилась та «литературная встреча» с Натальей Леонидовной, на которой она физически не присутствовала. Встреча пришлась на мой седьмой класс, а если точнее — на период подросткового максимализма и поиска себя, в том числе и в литературных формах. Помню, как на странице Татьяны Александровны Таяновой во «ВКонтакте» нашла стихотворение Натальи «Всё пройдёт» — и после первого же прочтения оцепенела. Читала ещё и ещё, смакуя каждую деталь.

Именно тогда я впервые почувствовала «магию недосказанности»: когда череда непонятных на первый взгляд образов затрагивает в тебе то, о чём ты и не подозревал, что невозможно описать словами. Я вчитывалась в текст снова и снова, упиваясь творческой смелостью и пытаясь впитать всю глубину, которая только могла поместиться в мой тринадцатилетний разум.

Настолько я была восхищена, что в тот же вечер написала своё стихотворение — с претензией на тот уровень гениальности, который чувствовала в строках Натальи. Сейчас те мои стихи отнюдь не кажутся гениальными, но они служат ценным напоминанием о первых сильных впечатлениях и ощущении свободы, которую открывает творчество. К сожалению, познакомиться с Натальей Карпичевой лично я так и не успела.

Как-то я брала интервью у Наташи и Игоря Гончарова в библиотеке на Грязнова, в тесной комнате, где рождались их фильмы. Компьютерные столы стояли вдоль стен так, что Наташа и Игорь сидели спинами друг к другу. Игорь рассказывал мне, что во время монтажа ему будто помогает какая-то сила, будто кто-то за ним стоит и подсказывает лучший вариант. А я видела, что за ним — Наташа. И не было никакого сомнения в том, что она и есть ангел-хранитель всего кинопроизводства.

Наташа берегла Игоря от бюрократии, освобождая ему путь для творчества. Но не давала абсолютной свободы, оставаясь художественным камертоном. Помню, на предновогодней встрече ЦВК «Век» Игорь сказал, что пора отдохнуть от документального кино и снять художественный фильм. Он выбрал одно из своих литературных произведений (рассказ «Счастье Иван Петровича») для этой цели. Но Наташа сказала, что по этому тексту фильм снимать нельзя. Режиссёр даже растерялся, стал приводить аргументы в защиту своей идеи. Но Наташа была непоколебима: нет, и всё. И стало ясно: камертон ни под кого не подстраивается.

В то время Наташа не писала стихов. И это её будто не печалило. Она говорила об этом с тем же спокойствием, что о заглавных буквах в уже написанных стихах: мол, ушли — может, ещё вернутся. Кино, вероятно, было для неё ещё одним способом рассказывать миру о мире.