Я читала (тоже вслух) стихи Наташи в нашей деревне. Наша соседка — человек, по-русски говорящий плохо (читать вообще не может). Так вот, она встала и, когда я умолкла, попросила почитать ещё. Я спросила её: зачем ей? Человек русский язык почти не знает. Она сказала, что это звучит как что-то светлое и святое.
Это пожилая женщина за семьдесят, которую в деревне у нас не слишком любят за её отстранённость. Она смотрела на Наташино фото и улыбалась. Сказала: «Эта искра понимает детей, а пишет для духов».
Воспоминания
Истории, свидетельства и личные тексты людей, для которых Наташа Карпичева была важна.
Идея Наташи и Игоря провести фестиваль «Видеопоэзии» была воспринята мной с осторожностью. С одной стороны, мы уже видели успешный опыт взаимодействия поэзии и кино в исполнении ребят. Ранее они успели реализовать проект «Мгновения», в котором к прочтению поэтического текста добавилось чтение визуальное. Вместе с тем поэзия сама по себе — жанр довольно сложный, мало популярный среди читателей. Мне казалось, что идея не сможет найти большого отклика в широких кругах.
И всё же Наташа и Игорь рискнули.
Первый сезон «Видеостихии» собрал 120 работ. Тогда это звучало ошеломляюще!
В молодом промышленном городе произошло рождение поэтического фестиваля принципиально нового формата. С каждым годом фестиваль неуклонно набирал обороты, расширяя границы во всех смыслах этого слова, открывая новые имена в мире поэзии и заставляя переосмыслить давно известные поэтические тексты.
Сегодня «Видеостихия» является неотъемлемой частью культурной жизни города и страны. Фестиваль продолжает жить, несмотря на то что Наташи нет с нами. Его путь начался с прихода в библиотеку скромной и хрупкой девушки с необъятным глубоким внутренним миром, вместившим в себя любовь к людям, к слову, к поэтическому тексту. Путь, который продолжится и всегда будет связан с именем уникальной поэтессы Натальи Карпичевой.
Наташа любила удобную, ярку обувь и синюю тушь, а однажды она сменила причёску, которая вдохновила меня на смену имиджа, а многие наши коллеги стали красить ресницы в синий цвет.
На работе Наташу знали как безотказного, ответственного, талантливого, добросовестного и трудолюбивого человека.
Говорят, что человек жив пока о нём помнят. Наташу будет помнить каждый, кто был с ней знаком, я буду помнить её всегда.
«…И рукопись не горит» — Н. К. остаётся во мнении, провозглашающем сию, казалось бы, тривиальную, но незыблемую концепцию… И в том же «Либретто для» она полагает, «что кажется Бог собирается, три — три — три, четыре пришлось не к слову». Как горят рукописи — я тому свидетель, ибо самолично сжёг, можно сказать, ритуально (на вершине горы Мохнатой) тетрадь рукописей поэм, написанных в пору, когда «в тебе навигации — ноль, а рехнуться — льзя». И Бог (пусть сказано будет не к слову) махнул на сие, да и на меня, десницей… И ещё в «Либретто для» есть несжигаемые слова: «Храни тебя, Боже, в холоде головы».
Наташин путь в поэзии — это ввысь и вглубь. Ввысь — потому что со времён её первого сборника (по-девичьи лёгкого) стихотворения усложнились и по содержанию, и по форме. Вглубь — потому что взгляд на мир стал пристальным, иногда пророческим. Когда произошёл этот переход? Он был постепенным.
Возможно, я ошибаюсь, но это связано с пониманием, что жизнь её вряд ли будет длинной. Она говорила мне прямо: «Я же понимаю, что, скорее всего, рано умру». После отлёжек в больнице, после бесконечного лечения и болей, когда понимание своей хрупкости и конечности возникает не мимолётно, а присутствует всегда рядом, как тень, — эта тень начинает высвечивать что-то важное, то, что нам невидимо и неведомо. Причём в жизни-то это никак не проявлялось. Бывает же, что люди становятся чересчур набожными, ударяются в какие-то оздоровительные практики и прочее. А Натали просто продолжала жить. Работать. Общаться. Улыбаться. Её внутренний рост отчётливо отразился в её поэзии.
И чем больше было это заглубление, тем меньше требовалось ей пустого общения — ну, такого, чтобы «просто так». В последние годы у нас вообще не было общения вживую, исключительно письменно-фоточное. А если вживую — то только на презентациях книг и премьерах фильмов. Возможно, именно такой уход от людей и был необходим ей, чтобы лучше видеть этот мир со стороны.
Бывает "сложная" сложность, трудная... - от такой хочется отмахнуться и идти дальше лёгким шагом. У Натальи Карпичевой сложность языка - манящая и интригующая... Мужской стиль, интеллектуальный, невероятно образный! Помню, вчитываясь в её ранние строчки в ЖЖ ("Живой журнал"), мне хотелось их понять, дорасти до её стихов, стать лучше...
Наташа - как комета: пролетела - и осветила всё удивительным светом, а мы остались наслаждаться этой красотой, подняв головы высоко-высоко и задумавшись над чем-то своим... У неё - свой Космос, своя Вселенная. Осталась непостижимой – на вырост...
— В поэзии что главное для тебя?
— Ощущение отрыва, ощущение того, что ты можешь играть с… Есть такая ситуация, которая нам дана: есть опыт наш, он в некотором таком зафиксированном состоянии, не знаю, что там правильно, что там неправильно, когда ты можешь в этих рамках творить некое такое безумие, поддерживать персональный градус безумия. При этом оно существует, оно не разваливается, оно многим непонятно, но есть группа людей, которым это понятно, доступно, и именно на них ты ориентируешься, потому что понимаешь, что если ты там где-то перегнул, то это рассыплется на уровне взаимопонимания. То есть ты ориентируешься на небольшую группу, референтную, можно сказать, хотя это дурацкое слово. Твои несколько читателей, может, несколько десятков. Когда их становится уже несколько сотен, тогда это уже сложно ощущать и контролировать. Нужен такой круг обязательно, которым ты даже несколько слов будешь начитывать или посылать по почте. Нужна такая экспертиза.
— Пишешь ты часто?
— Сейчас нет. В молодости часто писала, бывало и каждый день. Сейчас я могу годами не писать. Иногда может случиться такое, что у меня появляется какое-то издательское предложение, грант, когда от меня через три месяца могут потребовать книгу, а я понимаю, что для этой книги у меня ещё ничего нет. Нет даже идеи, о чём она может быть. И за эти три месяца приходится так наладить процесс, чтобы они написались. И такой опыт был. Один раз. Я бы не хотела его повторять: ты себя на жёстком планировании держишь, техзадание себе даёшь.
— Поэзия для тебя — дело жизни?
— Да. Это единственное, что остаётся, потому что всё на периферии может меняться, а вот это остаётся в центре. Это смысл, наверное, способ существования вообще.
— Сколько на сегодняшний день у тебя книжек?
— Шесть. Но они так неравномерно выходили. Сначала три сразу, потом несколько лет какого-то молчания, искания, перелома. Хотя вот первые три я вообще сейчас читать не могу. Я когда их вижу, всегда хочется спрятать, задвинуть. Потому что идёшь, как-то прогрессируешь, развиваешься, у тебя становится совсем другим мышление, в принципе ощущение себя в пространстве, а там всё было по-другому. Как появляются 3D, 4D, а у тебя там всё в одной плоскости.
Из статьи «Живые слова Натальи Карпичевой»
Для меня Наташа, как младшая сестрёнка.
Наше знакомство произошло благодаря её старшей сестре Алисе, которая пригласила меня погостить у них дома, в посёлке Бреды.
Тогда мы ещё не знали, что Наташа станет известным поэтом и её проекты объединят большое количество людей по всему миру, затронут струны стольких человеческих душ.
Мои первые воспоминания о Наташе – это, скорее, воспоминания о семье Карпичевых: о мудрых родителях, дружных детях, их уютном доме, родной земле, тёплых весенних денёчках, что я провела с ними. Мы гуляли по цветущим лугам, любовались закатами, много смеялись. Было легко, радостно, тепло и душевно. У меня было ощущение своего родного дома, своей семьи, доброй и принимающей. Бреденские просторы, весенние поля, ветер, ароматы луговых трав, бесконечный горизонт, огненные закаты, и переполняющая дикая свобода внутри! Такая земля рождает свободных, необыкновенных по силе ДУХА людей. Наташа… она такая! «ДОЧЬ САМУРАЯ»!
Наташа того времени, для меня – юность, радость и смех, мечты, торт из зефирок со сгущёнкой, разрисованные руками девчат стены в доме, «Кино», «Алиса», «Сплин», весенние цветущие луга и ароматный ветер.
Таким было первое соприкосновение с Наташей и любимой семьёй Карпичевых.
Помню, как она влетает в магазин. И она покупает так… просто, просто до ужаса: какие-то хлеб, сыр, масло. И считает… ей не хватает на масло.
Ещё помню: увидела её на парапете. Это было откровение. Красоты в привычном смысле — ноль: она сидела на каменном парапете и читала.
Красивее? Уже не будет.
В своих книгах Наташа показывала душу с разных ракурсов (книги были разные). А душа у нее была бесконечной, как мир, как вселенная. С самого начала уровень ее поэзии был максимальным, и эволюционировать ей было просто некуда. Я помню (по ее же рассказам), что читать она научилась очень рано: папа подарил ей томик Иосифа Бродского уже в шесть лет. Как последнего ребенка в семье, ее, конечно, любили и баловали. При этом она росла очень интеллектуальным человеком (окончила школу с золотой медалью). Учитывая ее дар и то, что Бродский со своей изумительной поэтической формой попал в Наташу так рано, она стала просто жить поэзией. Поэзия заполняла всю ее жизнь.
Когда она дарила мне новую книжку, я обычно прочитывал ее ночью — всю сразу. У меня были чувства, о которых словами рассказать тяжело. Я полностью проникался тем, о чем она писала, как она понимала мир, — это было изысканно, тонко, умно, красиво… и это меня всегда поражало.
Она была бесконечной и, возможно, писала бы до сих пор, будь она жива. Представить, что она исписалась, — такого с ней просто не могло случиться. Другое дело, что писать стихи ей могло надоесть (что случается с возрастом), но исчерпать себя она не могла в принципе — в ней чувствовалась бездна. Когда я читаю ее стихи, они создают образы, которые могут возникнуть только в моей голове: ее особенные фразы, для меня удивительные, сам порядок слов, синтаксис и вкладываемый смысл — все то, что называется восторгом.
Но больше всего меня тронула книга «Кукла Бога». Сильно зацепила. Наташа была человеком, который в своем творчестве всегда казался несчастным. И она искала счастье. Поиск счастья был смыслом ее творчества, ее поэзии. Какое это счастье? Возможно, женское, не знаю — она не объясняла это простыми словами и не давала ответов. Она просто была в поиске чего-то такого, отчего ей было бы хорошо. Этот поиск счастья и был интересен лично мне. Не так важно, как складывалась ее жизнь на самом деле, потому что Наташа жила совсем другой жизнью. Творчество и было ее жизнью.
Фильм «Подкова»
Владислав Николаевич Аристов — художник, прозаик и большой любитель гор — вдохновил в своё время съёмочную группу снять о нём биографический фильм. Главным этапом съёмок был поход до важного «места силы» — хижины в ущелье в форме подковы, или просто Подковы. Наташа хотела поучаствовать в паломничестве, но здоровье ей не позволило, поэтому из съёмочной группы были только я с камерой наперевес и режиссёр Игорь Гончаров. Из похода были привезены видеоматериалы и истории о хижине, пребывание в которой оставило значимый след в моей жизни. Через некоторое время я узнал о готовящейся книге Наташи — «Этюды и ноктюрны», на презентацию которой меня позвали и предложили почитать стихи. В попытке найти наиболее близкие и трогающие меня строки я дошёл до стихотворения «Ущелье (ноктюрн)». Абсолютно неожиданно оно передавало дух той самой Подковы и было гораздо более глубоким и проникновенным взглядом на само явление места, в котором я побывал. Это стихотворение и хижина слились для меня в одно тёплое, но по-своему будоражащее воспоминание и о Наташе, и о небольшой самодельной хижине в ущелье.
Она однажды пришла на мой так называемый творческий вечер. И как же это было волнительно и приятно! Такие встречи происходят всегда суетливо. Но со временем (прокралось всё-таки время) суета осыпается, и остаётся улыбка на лице. Словно это было вчера. Словно это происходит сейчас. И ты снова слышишь, как она читает. Вспоминаешь, как она смеётся.
Тогда, давно, Наташа выглядела словно с другой планеты. То, как кто-то выглядит, зависит от свежести взгляда. Потом взгляд притупляется, и свежесть сменяется узнаваемостью. Вот как выглядит настоящий поэт? Так, как Наташа. И делайте со мной что хотите, но я не встречал больше никого, с кем бы это было так.
Сегодня День сурка. Мы снова встретились. И вспоминается одно из самых любимых стихотворений Настоящего Поэта Натальи Карпичевой.
Весна, 2013.
Иногда бывали депрессии. Или просто пасмурно на душе. Один из таких разговоров. Мини-неотложка Вконтакте. По разговору заметно, что она раскрываться болью не хочет. Не любила жаловаться. Может, потому боли этой (или ее послевкусия или ее предчувствия) в стихах так много.
-Наташ, у тебя все в порядке? Что-то волнуюсь я. Волнение это появилось после прослушивания композиции «Доброта» в «Соли» (группа Наташи Вконтакте «Соль воды»). И усилилось, когда поняла, что под своим аккаунтом ты сюда почти не заходишь (в ВК у Наташи была еще одна страница под ником Роман Никаноров). Все хорошо? Приходи сегодня на детский фильм «Вам и не снилось»... (речь идет о просмотре в киноклубе Академического лицея, куда Наташа иногда захаживала, обсуждала фильмы вместе со мной, студентами и школьниками).
-Привет, Тань. Столько всего навалилось, на многолюдной странице сил нету сидеть. Болею-депрессую, сплю, сны какие-то всё воспалённые.
-Ясно. Надо жить, как Чехов в «Трех сестрах» завещал. Даже когда невыносимо, надо жить. Ты к людям выходи погреться иногда. Вот Кирилла Медведева приходи послушать, он будет читать стихи в лицее (речь идет об очередной творческой встрече в Академической лицее, организуемой тогда мною). Держись!
-Спасибо тебе, хорошая Таня, ты всегда нужные слова находишь. И дела нужные))...
-Наташ, все выправится, или как там у Булгакова - все будет правильно, на этом построен мир.
Тогда я не осознавала, конечно, с каким ЧЕЛОВЕКОМ свела меня судьба. И не могла взять в толк — как рождаются её стихи, откуда эта боль, безысходность, трагизм… Даже страшно было… Ведь вроде простой человек из плоти и крови, девчонка — откуда всё ЭТО? Откуда-то сверху…
Потом, когда я уже работала, а Наташа доучивалась или была уже аспиранткой (не суть, в общем), её положили в больницу (для жителей Магнитогорска — «трестовскую»), в ревматологическое отделение. Я приходила к ней, и она рассказывала, что в её палату вечером и ночью светит уличный фонарь. И в этом свете фонаря она пишет стихи и написала много, на целую книжку. И хотела назвать эту книжку «От фонаря»… Но такое название не пропустили, и книга была названа «Зима понарошку»… Эта книга и ещё самая первая Наташина книга у меня есть… С её подписью… А на второй написано: «Давай чаще встречаться»…
В 2001-м, когда я поступила в МаГУ на журналистику, Наташа уже была третьекурсницей — взрослой и недосягаемой. До появления журналистов деление студентов на филфаке было чётким: писатели и читатели. Творцы — авторы прозы, поэзии, даже КВНовских шуток — всегда стояли на факультете особняком: их знали все и боготворили.
Нас, первокурсников, традиционно познакомили с литстудией и с газетой «Мой университет». Так вошли в мою реальность редактор Виталий Владимирович Цыганков, руководитель университетского ЛИТО Юрий Фёдорович Ильясов, юная, светлая Наташа Карпичева и многие другие творческие люди, которые до сего дня являются для меня точками света.
Тех, кто приносил в газету поэзию, Юрий Фёдорович регулярно высматривал в университетских коридорах и звал зайти на чай. В редакции вечно стоял крепкий махорочный дым. На рабочем столе, на подоконниках и стульях стопками лежали книги, рукописи, исчерканные листки. В его кабинете я никогда не слышала литературоведческих терминов или конкретных оценок, но чувствовала, что здесь живёт вдохновение. Разбирая принесённые студентом-поэтом тексты, Юрий Фёдорович часто пронзительно, увлечённо, громко начинал читать вслух. Это были стихи студийцев.
О Наташе Карпичевой я впервые услышала именно от Ильясова. Он читал наизусть, а летучие строки юношеской поэзии неслись в распахнутые двери и окна. Узорчатость и образность текстов Наташи, её сложные рифмы и переносы, а главное — так чётко проявляющийся за сложной структурой смысл — озарили меня!
Близкого знакомства у меня с Наташей не случилось, но мы знали стихи друг друга, а это много! У нас были тёплые взгляды и полуулыбки поддержки на конференциях и конкурсах чтецов, общая колыбель всей читающей братии — читальный зал, университетская событийка и общая почва, которую давал филфак. Когда была издана книга Наташи «Разговор с рассветом», я страшно гордилась, что знаю автора.
Сейчас, когда уже нет университета и нашего филфака, Юрия Фёдоровича и Наташи, особенно остро ощущается, что гуманитарный вуз стал для Магнитки эпохой, которой, наверное, не суждено повториться…
— Куда ушла заглавная буква из твоих стихов?
— Она временами возвращается. Где-то её нет, сейчас она, наверное, опять будет, потому что ты ритмически так себя ощущаешь в пространстве: там ничего не должно торчать, ничего не должно начинаться, ничего не должно заканчиваться. По идее надо и знаки препинания убирать, но это, наверное, какой-то другой этап. Появляются длинные строчки, хотя ты видишь рифма-рифма, но строка не оборвана, не в столбик выстроено. Но пространство ты не можешь в столбик выстроить, тебе не надо, чтобы прерывалось — чтобы в прозу текло, а ритм при этом был.
— Когда читала твои стихи, было ощущение, что сейчас непременно споткнусь, но нет.
— В момент, когда пишешь, оно примерно так и создаётся. Когда ты не можешь себя остановить, когда ты даже внутри себя читаешь эту строчку, у тебя заканчивается дыхание, ты не можешь это дыхание восстановить, задыхаясь, продолжаешь, потому что не обрывается.
Из статьи «Живые слова Натальи Карпичевой»
Так случилось, что возрождение литературного клуба «Девять первых» состоялось 21 марта 2010 года, во Всемирный день поэзии. Отмечая 60-летие поэта Николая Якшина в музее-квартире Б. Ручьёва, писательская братия пожелала возродить былое. И, возродив, десять лет дважды в месяц по четвергам творческая интеллигенция готовила доклады, читала новые тексты, обсуждала творчество великих. Одним из инициаторов был Игорь Гончаров, тут же предложивший название: «Второе дыхание!». Оно не прижилось. Игорь, как и я, был новым членом клуба, но вписался в круг давно знавших друг друга любителей поэзии и прозы. Его доклады и эссе «Мужчина и женщина», «Сказки не для детей», «Психология христианства» вызывали оживленные споры среди участников.
Наталья была вторым человеком в клубе, предлагавшим для обсуждения свои доклады (скорее, научные лекции). И хотя ее тексты не вызывали таких бурных дискуссий, как доклады Игоря, с каждым новой встречей Наташа под влиянием мужской аудитории table talk (застольных бесед) всё смелее читала свои стихи. Однажды к Новому году участникам клуба «Девять первых» было предложение сочинить эпиграммы на участников клубных посиделок. Помню, я написала о Наташе:
Ната Карпичева рано // Углубилася в нирвану. // Ей бы здесь еще пожить // Рифма просится: любить.
Она - океан. В нем, и чудовища, и зарождение жизни.
Наташа похожа на королеву маленькой полускандинавской-полусказочной страны, в которой суровый климат, много врагов и неотвратимая гибель впереди, но пока у власти Наташа, сказочная страна остаётся независимой и гордой!
И вот — «Кукла Бога»! Презентация книги. Читаем, учим! Кроме меня, с заданием выучить наизусть хотя бы одно стихотворение Натальи Карпичевой справился, кажется, только Лев Ферштер.
Когда Наташа подписала мне авторский экземпляр «Куклы Бога», я задала ей вопрос: «Почему так сложно написано?» Ответ последовал моментально: «Дальше будет ещё сложнее». Так и случилось...
Моя сестра очень любила животных. Мы всё детство подбирали и выхаживали бездомных щенков и котят. Однажды Наташа привезла щенка болонки. Он был маленький, даже через порог перелезть не мог… Потом эта «болонка» вымахала в огромную собаку. У нас появилась даже своя семейная шутка: ходит человек с медведем и говорит: «Сейчас найду того, кто мне хомяка продал!»
Совершенно не отсюда была эта девочка. Не с этой планеты. И, скорее всего, из другой вселенной. Ее вселенная была очень большая и глубокая. Из много-много воды, воздуха и света. Зачем она появилась здесь совсем ненадолго? Зачем сильно болела, но не показывала вида? Скорее всего, потому что была чужеродной и не могла сделать глубокий вдох, чтобы надышаться воздухом. Ей подходил другой воздух. С ее, Наташиной планеты. Тот воздух не такой плотный и не такой тягучий. Наташин воздух — легкий, чистый и умеренной влажности.
В нем рождались ее стихи. Они вырывались из Наташиного хрупкого тела в наш мир, чтобы мы понимали, что есть еще иные миры, куда нам доступ закрыт. Наташины миры. И миры подобных ей.
Наташа никуда не ушла. Она здесь. Я слышу ее шаги и голос. Шаги стали еще легче, а голос… он наконец окончательно освободился из пут тела, которое раньше сильно болело, а потом исчезло навсегда. Голос и душа стали одним целым и полетели домой. Вы думаете, Наташина планета где-то далеко и лететь туда миллионы световых лет? Какие вы смешные. Ее планета рядом. Она параллельна нашей, и там совсем другая жизнь.
— Наташааааа! — шумит море у меня под окном.
— Это ты меня зовешь? — спрашиваю я.
— Нет, — отвечает море. — Я зову другую девочку, другую Наташу. Тебя позову потом.
Три блока стихов про Анну земную и небесную… По первом прочтении предположил, что Анна — плод своевольного воображения и тоскующего томления по небесному существу, обитающему в уделах Святого Духа. И, может быть, Анна и есть та святая, ниспосланная Им поэту как Покров Богоматери для верующих и любящих Её… Меня почему-то не зацепило слово «мама», мелькающее в потоке земных и небесных строк. Но когда мне поведали, что Анна была земной мамой Н. К., строки из сборника «Электрум» наполнились земной дочерней любовью и вселенским страданием поэта: «Небо держится лишь на сломанной пуговице луны», «И твоей тишиной молчит», «Будь моей молитвой, Анна, когда не найдётся слов», «И вот вхожу, и дважды тот же свет — И свет стоит… и только Анны нет». Как знать, когда-нибудь жизнь земная сомкнётся с бытием небесным порталами любви и духовной гравитации, и стихи про Анну окажутся первой пробой подобного соития…
Наташа не любила в людях стандартность, линейность мышления. Шаблон — это не про неё. Люди, которые к ней притягивались, в каком-то смысле всегда были необычными. Ей категорически были не по душе те, кто, ничего из себя не представляя, мнил себя кем-то. Таких она избегала, а если уж приходилось с ними общаться, то старалась свести дело к минимуму.
Благодаря Наташе я познакомилась с городским бомондом: актёрами, поэтами, художниками, музыкантами. Талантливых людей она притягивала к себе как магнит.
Помню, как я снималась в массовке фильма «И некуда падать звезде», который снимал Игорь. Тёплый вечер. Поздний уже, темно. А на набережной — народ. И стар и млад, знакомые и незнакомые. Свечи горят. Люди все улыбаются, шутят, ищут способы уберечь пламя от ветра, чтобы свечи не потухли. Тёплые люди. И Наташа улыбается. Незабываемая атмосфера.