Стихотворение спецназначения. Его игрушечная цель – спутать карты и намести снега насчёт «образа поэта» (смотреть Т. 2.: Аналитика: Тестирование вслепую). Игрушечную цель предлагаю считать частично достигнутой. Почти все, кто высказался (выписался), предположили, что автор подборки – 45-летний мужик.
В нём, пожалуй(ста), один образ. Им всё и шито – т.е. «шито белым снегом». И летящие «пресветлые коровы» – инкарнация снега. Да и вообще текст мне чудится белобуддистским (предбожественным). Даже Бродский (даже!) или Пушкин (куда же без него?), и даже (о боже!) манящее и жестокое, как прекрасное далёко, божественное эхо Бутусова и саксофона, и вся незамысловатая поколенческая рефлексия 45-летнего мужика – это шум за стеной, но уже не за тарковской, за картонской…
Воспоминания
Истории, свидетельства и личные тексты людей, для которых Наташа Карпичева была важна.
Юрий Ильясов вёл «Мечту», и в первом наборе у него была малышка Настя Ващенко. Про Карпичеву там знали все: Юрий Фёдорович часто про неё рассказывал. И вот мы приходим на «взрослое» заседание, и Настя тоже — её бабушка не успела забрать, она часто с нами ходила рисовать.
Говорю: «Это Наташа Карпичева». Настя в пышном платьице, светлые косички, глазищи кукольные: «Правда? Настоящая? А потрогать можно?» Наташа смеётся, приседает перед ней и берёт её за руку. Настя выносит вердикт: «Вполне себе человеческая, классно!» Оказалось, она думала, что Наташа должна светиться, как фея из мультика. Шесть лет дитю.
Знакомство с Наташей у меня началось задолго до личной встречи — в литературном кружке в родном для нас с ней Брединском районе. Мне, тогда еще школьнику, показывали ее стихотворения, как «учебное пособие» по стихосложению. И ставили в пример, конечно. Позднее, в общежитии при Магнитогорским госуниверситете, меня заселили в комнату, в которой обои от плинтуса до потолка были исписаны цитатами из русской классики, языковыми шарадами, филологическими шутками. Как выяснилось, в этой комнате пять лет жила Наташа со своими однокурсницами. И только на первом курсе состоялось личное знакомство. Признаться, я представлял ее немного иначе. Стихи рисовали образ автора-провокатора, автора-шутника, а в реальности это был скромный, улыбчивый, вдумчивый человек. В личной библиотеке у меня несколько ее книг, но больше всего запомнился «Обитаемый остров». Не спрашивайте - почему? Сам не знаю.
Для настоящего поэта 36,6 – стыдная температура. Он должен быть пламенем, тем, «кто пламенней всех». В груди носить «угль, пылающий огнем». Среди 4-х стихий огонь для Натальи наиболее значим. Почему догадаться нетрудно: самый жаркий, палящий, страстный, темпераментный, уничтожающий, как пожар, и сам всегда пребывающий в агонии.
Место, где можно отдохнуть от горения и вылечиться от ожогов – небо. Там периодически переводит дух и дыхание лирическая героиня, после обжигающих, ранящих прогулок по земле. Ей действительно очень больно пребывать в мире, ступать по нему, так же, как и падать с небес. И тем не менее полет необходим, даже если «в небо дверь заколочена и на стук отвечает лишь дрожью»
По большому счету, четыре планетарных элемента: вода, земля и небо (воздух), огонь, так часто упоминаемые в книге «Зима понарошку», гораздо менее прочны, жизнеобразующи, жизнеспособны и более условны и отвлеченны в её художественной планете, чем пятый элемент – Слово.
Их, Наташиных книжек, после той встречи 2010 года было издано еще пять. Три случились до нашего знакомства. Итого — восемь. Все это время стихи для Наташи оставались безусловно личной историей. Хотя я часто узнавал в них мотивы наших с ней диалогов. В стихах Наташа говорила исключительно с Богом, даже если населяла свои тексты похожими на людей персонажами. Всю ее жизнь Наташу преследовали болезни, и стихи она писала, находясь фактически на границе жизни и смерти. На этой границе не существует лукавства и красивых реверансов стиля. К тому же вдохновенную филологию Наташи вообще не с чем сравнить.
Начиная с четвертой книги («…Когда я была большой»), поэзия Наташи стала напоминать исповедь и молитву своим неповторимым сквозным почерком и приглашением присутствовать при этом таинстве всех, кто ищет подлинной чистоты. По этой причине мне пришлось завязать с собственным стихотворчеством, дабы не осквернять разговора человека и Создателя (в исполнении Наташи) детерминизмом своей «сюжетной» лирики.
Восьмая книга стихов Наташи «Электрум» — последнее слово, сказанное Наташей в сторону Бога… Слово, после которого наступает безмолвие, абсолютная тишина. В древности из природного сплава золота и серебра (электрума) делали монеты, и в метафоре Наташи золото (молчание) и серебро (слово) создают монету, которой оплачивается человеческая жизнь. Дальше ехать «и некуда, и нельзя».
Прошло время. Я уже несколько лет принимала участие в полюбившемся мне фестивале «Видеостихия» и радовалась как ребёнок, когда получала такие сообщения от Наташи:
«Шейла, добрый день. Не знаю, питаете ли Вы слабость к дипломам, но мы питаем :) Посему — вот дипломы нашего фестиваля в количестве 3 штук. Благодарим Вас за участие, Вы умеете встряхнуть и зарядить пространство. Надеемся увидеть Ваше творчество (и творчество Ваших поклонников) на следующем фестивале!..»
В общем, мы продолжали общаться, иногда обменивались творческими новостями, я ей присылала свои новые работы, мы обсуждали возможности видеофестиваля, и вдруг…
И вдруг.
«С прискорбием сообщаем, что… что земной путь Натальи Леонидовны Карпичевой оборвался после тяжёлой болезни. Оборвался сегодня, 4 мая 2025 года».
Наташа, подожди, как это? Как же так? Но…
Но — «Слово останется. Только оно одно…» (Н.К.)
«Логос»
(Наташе Карпичевой)
Звезды в серебре…
Ворон прокричал
Горе на горе,
За горой — причал.
В поле лебеда,
Выйди за порог.
Небо не беда —
Приголубит Бог.
На ладью взойди,
Да из яви в навь…
Только, погоди! —
Нам стихи оставь,
Да прости нас всех!…
Тихо,
Не спеша,
Логос прорастет
Рифмой:
На-
та-
ша.
В «Этюдах и ноктюрнах» смертное смыкается как смотрины смыслов, исчезающих в бессмысленности небытия, в «чёрной дыре» несмиренного сознания… «не сладко, но со вкусом умирать» — «дышать и это тоже умирание» — «и намоленный воздух всё ниже, всё реже уже, до востребования, до смерти» — «если кто-то из нас умрёт, только тот, кто неумираем» — «смертью переболев» — «и жизнь и смерть — богачки и банкротки» — «меряешь только одною живою смертью» — «вид из окна не больше смерти». Увы, умирать со вкусом не пришлось: смерть, прощание, погребение, поминание, истовые скорби, могила как скит, в коем сокрылась, казалось, живая скиталица души и духа. И наши последующие посмертные посылы к ней — «чтобы безмолвия не сотворить еси нам…» — тоже исчезают в «чёрной дыре» небытия… Ныне она там…
А потом мы очень сблизились. Я была наподобие «старшего товарища». Но Наташа всё равно оставалась загадочной и непостижимой для моего обыкновенного среднестатистического склада ума, характера... Четвертый и пятый мой курс мы с Наташей жили с двумя сестричками-погодками (первокурсницы «испарились», а комната была рассчитана на четверых). Это были прямо годы «домашнего уюта»: в комнате всегда чисто, уютно, готов обед и никаких внезапностей типа толпы непрошеных гостей, гулянок до утра и прочих атрибутов совместного проживания совершенно разных людей в одной отдельно взятой комнате общежития… Мы были дружны, и нам было хорошо вместе.
Наташа занимала нижний ярус двухъярусной общежитской кровати (две железные кровати с панцирными сетками были поставлены одна на другую для экономии пространства). Я помню её сидящей в углу кровати, в руках ВСЕГДА толстая тетрадь и ручка — она всегда была в творческом процессе, она писала стихи. В комнате была только одна тусклая лампочка, в углу кровати в общем-то темно, но Наташа всегда писала, погруженная в себя, и не замечала таких неудобств. А какие у неё были детские ладошки…
Когда в мае 2025 года Игорь позвонил и сказал, что Наташа умерла, я долго, часа четыре, не меньше сидела и смотрела в абзаковское небо. По нему так же неспешно, как она выходила тогда в больничный коридор из палаты и потом возвращалась в нее, держа подаренного мной клоуна в руке, плыли облака. И как бы они ни меняли форму, как бы ни рассеивались, как бы ни исчезали насовсем, я все время видела, находила, чувствовала в них ту первую улыбку Наташи. Она и сейчас в моей памяти так улыбается.
Вот только чтобы точно определить это легкое движение губ, надо быть поэтом, умеющим, как она, доставать потаенное и еле уловимое из неведения и абсолютной немоты.
PS
В детстве моей самой любимой игрушкой был клоун. Олег Попов, кажется, стал прообразом этой игрушки. И тогда (год не помню), когда Наташа лежала в больнице, схватив дома первое, что попалось на глаза, чтобы везти ей, я на самом деле взяла то, что будет потом довольно долго между нами. Искренность. Говорить, писать, делать друг для друга что-то самое главное из таимого, из глубины, из самой первой и единственной правды.
И вот — «Кукла Бога»! Презентация книги. Читаем, учим! Кроме меня, с заданием выучить наизусть хотя бы одно стихотворение Натальи Карпичевой справился, кажется, только Лев Ферштер.
Когда Наташа подписала мне авторский экземпляр «Куклы Бога», я задала ей вопрос: «Почему так сложно написано?» Ответ последовал моментально: «Дальше будет ещё сложнее». Так и случилось...
Моя сестра очень любила животных. Мы всё детство подбирали и выхаживали бездомных щенков и котят. Однажды Наташа привезла щенка болонки. Он был маленький, даже через порог перелезть не мог… Потом эта «болонка» вымахала в огромную собаку. У нас появилась даже своя семейная шутка: ходит человек с медведем и говорит: «Сейчас найду того, кто мне хомяка продал!»
Наташа — как мерцающий волшебный свет. Для меня это человек невероятной и непостижимой глубины. Я не знала другой такой личности: она была выше земного банального уровня, при этом всё понимая о «сути бытия» и природе людей.
Каждая встреча с ней несла «радость общения» и «эстетику момента» — это всё про неё. В ней было редкое для наших дней качество — Внутренний Аристократизм. И всё это в полной мере отразилось в её стихах.
С Наташечкой Карпичевой мы знакомы словно целую вечность, потому что я даже не помню день нашего знакомства в Центральной библиотеке (Наташу перевели к нам работать из «Люгаринки» в 2020 году). Вначале Наталья казалась мне закрытым человеком, но с каждым днём она раскрывалась все больше и больше. Мой «нежный цветочек» оказалась очень тактильной подругой, которая всегда была готова поддержать, позаботиться, посоветовать, обнять. Она любила юмор и часто улыбалась, ее шутки были острые, сатирические, наполненные глубоким смыслом. Наталью часто можно было увидеть в задумчивом состоянии, она могла внимательно выслушать проблемы каждого и дать нужный, но не лишенный юмора совет, а после сказать: «Аленушка, ну я же говорила».
— Ты сказала, что с детства знала, что ты поэт. Или с детства шла к этому?
— Да, с детства шла к этому. У меня была библиотека… Это была не моя библиотека — папина, которую он собирал с молодости всю свою жизнь. И так получилось, что я была основным её читателем. И какие-то такие книжки, которые в принципе дети не читают, допустим, Бродского, я читала в 9-10 лет. Хотя мне было не очень понятно, о чём это, тайнопись меня увлекала. И я не ставила книжку на полку, пыталась продираться сквозь эти смыслы. Писать я хотела уже тогда, а получалось как получалось.
— Когда начала?
— Сложно сказать, когда начала писать. Осознанно лет в десять, когда я понимала, что это не баловство, не обычный интерес к творчеству, который бывает у детей, когда им всё интересно, когда всё переворачиваешь, фантазируешь. Это какой-то другой этап — когда отгораживаешься от всего пространства, создаёшь себе какое-то собственное пространство и никого туда не пускаешь.
— Когда свои стихи начала читать и тебя стали представлять как поэта?
— Я и сейчас их не могу читать. Это было очень-очень поздно, уже в Магнитогорске, когда я училась в университете. И это, наверное, было не на первых курсах, может, на пятом.
Есть какие-то обязательные вехи, которые ты должна проходить. То есть тебя должно признать некое профессиональное сообщество, или которое тебе представляется профессиональным. Ты должен получить какие-то отзывы. Ты должен пройти через печать — не через какую-то такую самиздатовскую, а именно профессиональную — журналы литературные. Нужна какая-то профессиональная среда. Это момент саморегистрации, что ты можешь начать о себе думать как о человеке, для которого это не хобби.
— Правильно я помню, что ты была самым молодым поэтом, вступившим в Союз писателей России в Челябинской области?
— Потом этот рекорд побили. Но это было не рано — в 22-23. Это много. Это вообще уже много. Я же имею дело с пишущими людьми, даже когда не очень хочу, но так получается, что всё равно они оказываются в поле зрения. Это люди взрослые. А дети в 5-6 лет высказывают такие мысли, до которых взрослые доходят в 60! Поэтому 22 – это какая-то суперзрелость. Для меня это не было рано.
Из статьи «Живые слова Натальи Карпичевой»
17 апреля 2008 года, четверг. Потом таких четвергов будет много. Но в тот день в библиотеке проходили Люгаринские чтения, посвященные 100-летию со дня рождения поэта, первостроителя Магнитки Михаила Люгарина. Были приглашены гости из Белорецка, южных районов Челябинской области, библиотекари Магнитогорска. Среди приглашенных — и заслуженный работник культуры России Владислав Аристов, и члены Союза писателей РФ: поэты Александр Павлов и Сергей Рыков, прозаик Анатолий Тюменев. Были приглашены и преподаватели МаГУ, работающие в Лаборатории литературоведческих исследований: к. ф. н. Татьяна Таянова и поэт Наталья Карпичева. Наталья Леонидовна не была среди выступавших, но внимательно вбирала информацию. Первое знакомство скорее было «фотографичным». А день был для Магнитогорска знаменательный: из Москвы артисты драмтеатра привезли «Золотую маску». Для Натальи же Карпичевой это было знакомство с библиотекой (филиал №6 имени Михаила Люгарина), в которой ей предстоит впоследствии осуществить многое.
По календарю это воскресенье, скорее всего обычное, как предыдущие, без оглядки во вчерашнее. Но если взамен ты видишь «окна, плывущие мимо кита, выскользнувшего из кавычек» (и последнее важно, поскольку многое в нашем бытии «закавычено»), и «пространственность» оказывается «привитой привычкой», из которой непросто выскользнуть; и если «седьмое утро» тоже окажется в том потоке «привычек», то его следует предать «прожиганию»… И, чую, автор не испытывает ни жалости, ни сожаления… К тому же «седьмое утро» может быть случайным пробуждением на уровне не «облачного перламутра с редкими птицами», тем паче без ссылки на «северные глаза», а непредвиденной реальностью — и ты в ней как на ладони.
Однажды я проснулся (не утром) в идеальном безлюдии глухой казахской полупустыни. Когда я открыл глаза, я ничего не увидел: ни неба, бесконечно высокого и пустого, ни солончаков с отсутствующими горизонтами. И оказался я здесь по воле моего друга-романтика для обретения «нормальной апатичности». У Н. К. в «Седьмом утре» остаёшься «один на один — один на полтора — с лихвою»; в полупустыне я был меньше чем «один на один», но «алаверды» состоялось.
Когда читаешь строки: «а потом они вдруг в полный рост / или пишут на тот этот свет / стишины направляю вопрос, / прогибающийся под ответ», — то видишь, слышишь, чувствуешь в остатке — «если небо вытянуть из глаз». В стихах Н. К. метафоричность низведена до уровня достоверности восприятия, овеществления, а следом — одухотворения немыслимых, алогичных ассоциаций и просто наполнения всесущего естеством, органичностью образа, лика и любой произвольной (непроизвольной тож) формы как таковой. И приходится «вербовать ангелят через речь», и тогда «с космодрома потерянных дней посекундно стартует душа». Таков всего лишь этюд с непритязательным названием «За стартом». Космизм в вакууме «па-де-ша».
Кажется, была осень 2010 года. В тот вечер я пришел к Наташе с двумя бутылками шампанского. Она открыла и пригласила пройти в свою крохотную комнатку институтского общежития.
К этому времени мы уже несколько раз виделись на заседаниях клуба «Девять первых» (9/1), воссозданного тогда поэтом Николаем Якшиным в библиотеке № 6 на улице Грязнова (она же - «Люгаринка»). Поначалу я не выделял Наташу как-то особо, если не брать в расчет ее хирургическую филологическую точность в клубных дискуссиях. Мне нравилась ее обезоруживающая, жестокая правда профессионала, заставляющая дилетантов немного поджимать хвосты. Кроме того, в Наташе жила открытость для чего-то нового и большого.
В итоге я принес на ее суд в комнату институтского общежития, помимо шампанского, видеопрезентацию к своей новой книге стихов «Палеонастоящее». Это был мой первый киноопыт с элементами видеопоэзии, и от вердикта Наташи зависело, в какую сторону утащит меня судьба. Утащило в итоге нас обоих в один омут, в котором значения слов, первозданность и наше человеческое предназначение сливались в невыразимую радость родства.
— Можно сегодня поэзию сделать не просто делом жизни, а делом жизни и работой?
— Зарабатывать? Это сложно. Там много факторов. Во-первых, где ты живёшь, это важно. Иванов — скорее исключение счастливое в российской действительности, человек, который сам может своё пространство устраивать и из провинции диктовать некие свои условия. Провинциальным литераторам это сложнее в разы, может, в десятки раз, чем столичным. Потому что здесь другая ситуация с издательствами, со спросом.
— А тебе интересна эта история?
— У меня, наверное, нет таких качеств, которые бы позволили мне на этом зарабатывать. Это человеческая какая-то хватка должна быть, когда ты администратор сам себе. Или завести себе такого администратора, который будет идти на риски. Может, у меня недостаточно для этого мотивации. Да и в принципе таланта, может, недостаточно. Не думаю, что я пишу что-то такое исключительное, что может быть настолько интересно. Это нормальная история для провинциального литератора, когда он зарабатывает где-то в другом месте, а литература остается каким-то смыслом, средоточием.
— Сейчас нет заказа на три месяца?
— Нету. Сейчас есть какие-то свои циклы. Период карантина прошёл. Ты как-то отчуждаешь те тексты, корпус такой, который в этой книжке… Ты перестаешь им жить. Ты перестаешь ощущать как что-то происходящее сейчас, смотришь на это как на какую-то законченную историю: на полочке лежит. Нужно что-то новое. Нужно заводить себя на новый виток.
Из статьи «Живые слова Натальи Карпичевой»
Интересно, что почти все всплывающие в памяти моменты, связанные с очным участием Натальи Карпичевой, светлые и солнечные. Причем это не ядовитое южное солнце июля, а мягкий, рассеянный свет уставшего и мудрого уральского августа, когда тепло, но не жарко, светло, но не ярко, мягко, но как-то не изнеженно, а… собранно, что ли. Да, именно: Наталья для меня всегда – мягкая концентрация, добрая сосредоточенность, направленный свет.
Чаще всего Наташа вспоминается мне в больничной палате, с розой (я подарила ей розу, когда пришла к ней), которую, казалось, ей и держать было трудно, настолько Наташа тогда была слабой. Но даже через эту слабость ощущалась её невероятная сила – не физическая, нет, а какая-то неземная, почти космическая. К розе прилагался блокнотик кислотного цвета – для записи стихотворений, спросила: – Пишешь? Ответила со светлой улыбкой: – Начинаю потихоньку!
И вот это ощущение невероятной хрупкости в сочетании со светлой силой – пожалуй, главное мое воспоминание о Наташе.
Бывает "сложная" сложность, трудная... - от такой хочется отмахнуться и идти дальше лёгким шагом. У Натальи Карпичевой сложность языка - манящая и интригующая... Мужской стиль, интеллектуальный, невероятно образный! Помню, вчитываясь в её ранние строчки в ЖЖ ("Живой журнал"), мне хотелось их понять, дорасти до её стихов, стать лучше...
Наташа - как комета: пролетела - и осветила всё удивительным светом, а мы остались наслаждаться этой красотой, подняв головы высоко-высоко и задумавшись над чем-то своим... У неё - свой Космос, своя Вселенная. Осталась непостижимой – на вырост...
Я восемь лет подряд в жюри фестиваля и должен сказать, что «Видеостихия» очень выросла за эти годы. Фестиваль формирует и двигает вперед этот жанр, люди ориентируются на него. Видеопоэзия существовала до «Видеостихии», существует параллельно ей, но чем дальше, тем больше слова «видеопоэзия» и «Видеостихия» становятся синонимами.
Я хочу вспомнить Наташу Карпичеву как идейного вдохновителя и сотворца этого замечательного дела. Я всегда говорил: многие стремятся попасть в центр мира — есть у них такая мечта. А кто-то берет этот центр и помещает его сюда — под ложечку, в свое сердце. Эти два человека, Игорь и Наташа, так и сделали: они просто взяли и поместили центр мира в свои сердца. И теперь мы видим фестиваль мирового уровня, начатый буквально «на коленке», а ставший потрясающим мировым высказыванием.
Из речи на церемонии подведения итогов фестиваля (2025 год)
Из нашей переписки ВК (19 сентября 2011)
Я:
Я тексты наизусть не смогла выучить твои. Но три, на всякий случай для читки выбрала. С заклаТками) кто вот только захочет слушать их по книжке... вопрос.
Я верю, что все , кто туда придет, придут именно тебя послушать. А так как ты будешь читать стихи, то это уже супер и все хорошо сложится. без всяких особых приветствий и шарканий.
Ну разве что только поклон лаборатории («лаборатория литературоведческих исследований»), что на ее базе и т.д...)))
Удачи тебе большой!!!
НАТАША:
Спасибо, Танюш. А читаешь ты потрясно, гораздо лучше меня. Мне вот даже не верится, что это я могла такое написать, когда я слышу, как ты читаешь. Я тоже половину своих текстов наизусть не знаю. Поэт Быков сказал, мол, это неприлично стихотворцу своё знать)))