Главное, кажется, сказано в «Либретто тишины»: «останется одна забава дорогая, и, догорая, свет оставит нас одних. останемся одни (кто нас оберегает, тот нас не бережёт) – останемся одни. останется одно – идти лечить учёных, учить идти домой потерянных в ночи… оставь прекрасную, как нежность, обречённость…». Все вокруг может гаснуть, истончаться, обманывать, кроме живого стремления к кому-то «потерянному в ночи» по тонкой нити из «неполынных» слов, что прорастают в жизни, а не на бумаге «буковкой на крови». Пусть иногда кажется, будто в поэзии Натальи Карпичевой эта нить (нить к другому) оборвана, и тщетно искать чувство, что жизнь продолжается, тем более вместе, тем более всегда... Тем не менее, она продолжается как раз в стремлении-проникновении в нетленные области жизни-смерти-любви, в поиске последней откровенности, в мучительной жажде чистосердечья. И, конечно, в чудесном ответе «быть или быть», который вовсе не портит «подвопросная», «недоверчивая вера» (В. Павлова) в то, что это возможно.
Воспоминания
Истории, свидетельства и личные тексты людей, для которых Наташа Карпичева была важна.
Эта россыпь росы – российского дева порядка.
Дева дела, тоскующая на физзарядке.
Дева, тело имеющая едва ли –
Звук, терзающий душу кифары или кимвала.
Посрамлённая речь покраснела, ушла восвояси
Средь мычанья немых продолжать свои вечные ясли.
Оттого так прозрачны уста твоих слов мимолётных –
Мимо конных и пеших, – взыскующих слуха бесплотных.
Окончательное. Примиряющее. Постбожественное. И, да, это не я его поставила в финал. За это спасибо сами знаете кому.
Считаю его самым земным и самым метафизическим из всего, что написано мною до сих пор. А написано оно было по методу Моцарта. Сразу, вчистую и подчистую, линейнейшим образом, под неслышную диктовку, т.е. снято с неких губ.
Оно диалогично заадресовано (как примерно 90 % того, что я пишу), но в отличие от 90 % тех 90 % оно требует не молчания, а ответа. К финалу даже чуть взбивается в истерике «скажи мне, ну скажи мне, ну ска-а-ажи-и-и» от невозможности ответа.
В «этюде» выделяется строка «и птица не заметила стекло». И в подтверждение я каждое утро слышу, как голуби, что гнездятся этажом выше, бьются о стёкла моей лоджии… И утро перестаёт быть пробуждением, и не хочется вставать и смотреть сквозь стёкла на небо — то самое небо, что «шито ледяною нитью, чужое небо с божьего плеча». И внимаешь посланию Поэта: «прочь — иные, прочие, другие»; и утро утратило себя…
Осенью 2011 года на «застольных беседах» (table talk) в клубе «9/1» была представлена книга Натальи «…когда я была большой». Мне захотелось тогда выучить одно стихотворение. Для меня всегда важно найти в сборнике хотя бы один созвучный мне текст, и я его нашла — стихотворение «А мне».
Литераторы же, в свою очередь, предложили к презентации следующей книги выучить по одному понравившемуся тексту Натальи (что оказалось весьма нетривиальной задачей). Забегая вперёд, скажу, что с этим вызовом, кроме меня, справится только Лев Ферштер.
Согласитесь вы или нет, но я считаю, что Наталья Карпичева является самой яркой звездой в нашей локальной системе небесных поэтических тел (тех, кого я знаю, да и многих, кого не знаю). Звездой, чей свет перекрывает мерцание большинства сияющих и просто поблескивающих на известном нам творческом небосклоне — очевидно и основательно.
Хотя не будем делить, ибо поэт Карпичева имеет свой личный высокий пьедестал. Поэзия Наташи отличается от массы творящего большинства своей «настоящностью», качественностью и притягательностью, не глядя обходя проблемы местечкового толка: неудержимую графоманиачность, унылый строй и сермяжный пафос глубинки. При этом она обладает всеми признаками настоящей литературы, поскольку литературное мышление Наташи широко, глубоко и насыщенно, и самым выгодным образом раскрывается в её поэзии. Воплощается всё её богатство в совершенной форме стиха, достигшей в настоящее время абсолюта.
Обобщая, я определю поэзию Натальи Карпичевой так, как вижу и люблю её я: гениальная душа и нежное сердце неумирающе живой, прекрасной женщины, заключённые в оболочку поэтических строк. Творчество её стоит читать: например, заглянуть в её «Живой журнал» или заиметь книгу из рук самого творца. Ведь Наташа, словно солнце её одноимённого стихотворения, осеняет читателя теплом и светом; она — подпитка живым. Всегда радостно прикоснуться к уникальному явлению её, дабы снова почувствовать себя живее и полнее, чем ты был до.
Ямбический стих (мой нелюбимый размер). Его почти неоправданная ямбичность в контексте изначально предписанного и прописанного его обитателям анабиоза оправдывается (компенсируется) разве что почти повсеместной чресстопной безударностью. Она позволяет сбросить скорость и не позволяет «отвисание системы».
Все системы зависли.
В стихотворении два образа. Они в его названии. Первый – русалки. Какой-никакой, а образ. Вернее, русалка. Образ (крупный, глазной, сверхкрупный план). И всё, что за ним стоит. Смотри – фильмы, сказки, словари. И всё, чего «вас тут не стояло».
Второй – холодное (то, что называется экзистенцией). Образ чувства. Образ жизни. Образ существования.
Символы. Их здесь много. Но вряд ли их можно заподозрить в полноценности, в настойчивой завершённости. Лучше не тратить время на их добросовестную дешифровку. Но они не для того, чтобы что-то означать, они – чтобы сознание (подсознание, надсознание) скользили по_ним_с_ними_вдоль_них. Они – скользящий средний план длинного, сверхдлинного кадра.
Атмосферный фронт – холод. Холодные текущие дела. Всё текущее. Сугубое голубое. Мытое. Обязательно вода. Не обязательно вода. Вода, какой она может быть в тарковской атмосфере (даже, когда её как будто нет), вернее, между зрителем и тарковским миром. Она – водяная стена. Глухая. Немая. Зрячая. В смысле диоптрическая. Вода неотражающая. Матовая. Текущая. Не текущая. Неподвижная. Нестоячая. Но вертикальная. Растущая. Питающая сама себя. Плотная. Околоплотная. Новая. Стена, которую, пожалуй, не преодолеть. Не потому, что она твёрже тебя. Она всё же вода. А потому, что ты её не знаешь, не узнаёшь, не уверен, что тебе показалось или не показалось. И потому, что она твёрже тебя. Не твоего тела. Чего-то другого. Тебя как кого-то другого.
Не стало НАТАШИ КАРПИЧЕВОЙ, самой удивительной семилепестковой сирени новой уральской поэзии. Трудно представить, как не повезло тем, кто не знал её.
Она уж точно была одной из тех русских Наташ, в присутствии которых то и дело должна была звучать классическая фраза: «Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей...»
Это стихотворение — одно из многих, вошедших в 3-й и 4-й тома Антологии современной уральской поэзии.
Забавно вспоминать, но мы с Натали когда-то организовали «Партию посылающих на фиг». Название Наташино. И устав она сочинила, и символику нарисовала (не сохранилась, увы).
Уж не помню, кого мы там собирались посылать на фиг, но с завидной регулярностью собирались у меня дома узким кругом членов партии — по совместительству моих подруг-филологов. Пили чай, ели вкусности. На лидере (Наташке) неизменно был красный галстук. Составлялся протокол заседания. Вносились предложения, ставились на голосование. Наверное, наше советское детство в нас говорило. Пожизненные октябрята, мы хотели снова почувствовать единение под знамёнами общей идеи. Но в отличие от детства — не социально ориентированной, а гуманитарно-филологической.
В моей учительской памяти есть особые, светлые страницы, и связаны они с Карпичевой Наташей, которой я преподавала русский язык и литературу. До сих пор я отчетливо помню её почерк — аккуратный, удивительно ровный, некрупный, словно отражавший её внутренний мир. Каждая её работа становилась для меня тихой радостью: Наташа обладала редкой, почти абсолютной орфографической и пунктуационной грамотностью.
Но больше всего меня восхищала её душевная чуткость и безупречная воспитанность. В ней не было и капли подростковой резкости — ни грубого слова, ни недовольного взгляда.
Даже свои заслуженные победы она встречала по-особому: лишь застенчивая улыбка и лучистые, ясные глаза выдавали её триумф. На Наташу всегда можно было положиться. Она никогда не стремилась быть выскочкой, редко поднимала руку первой, хотя в том, что она готова к уроку, сомнений не возникало никогда.
Её самостоятельные сочинения и спокойные, неторопливые рассуждения поражали своей зрелостью. Она никому не подражала, ни перед кем не заискивала и всегда имела собственное, глубокое мнение. Неудивительно, что в учительской педагоги так часто и с искренним восхищением произносили её имя.
Однажды мне была оказана большая честь попробовать придумать музыку к стихотворению Наташи «Море мое». Это была волнительная и прекрасная «мука», я еще никогда так не трудился над мелодией, приходилось часто созваниваться, чтобы угадать настроение текста, чтобы попасть в задуманное, чтобы разбирать смысл строк, а они у Наташи всегда глубиной в Марианскую впадину. После некоторого мытарства и сотрудничества что-то получилось, Наталья была довольна, но использовали музыку в другом направлении, она попала в фильм «Гидра» Игоря Гончарова, для сопровождения одной из сцен, тогда Наталья помогала в производстве данной картины. Я был удивлен и рад, что материал пришелся ко двору в другой стихии.
Наталья Карпичева не даёт ответов — она учит задавать вопросы. Не утешает, но помогает дышать полной грудью даже тогда, когда воздух, кажется, кончился. И в этом редкий, бесценный дар её творчества.
Выходя из её книг, ловишь себя на странном и светлом ощущении: мир не обязан быть понятным, чтобы быть любимым. Достаточно того, что он есть. Что мы в нём есть. И что где-то там, в глубине, продолжает течь эта удивительная, живая вода — абсолютная, невысказанная, вечная.
«как несёт нас в пригоршне боженька…»
театральный свет, бархатная коробка сцены, а над ней – экран, весь из желтых книжных страниц.
«… да как прольёт»
музыкант роняет шарики клавикордовых звуков: та, та, та.
«тонкий воздух ломают пальчики, как первый лёд»
Она волнуется, голос, как скрипка, – немножко нервно и хрупко. Нет, не скрипка, тише, сложнее. И глубокая линия между бровей задумалась о чем-то своем, о чем-то ее.
Не спеши расставаться со временем, душа, но побудь еще немного, в памяти, в черной коробочке света, в та-та-та, Наташа, а кто тебя поймет?
Ещё один стих, в котором последняя строка напомнит читающему о его обречённости появляться на территории поэзии временным странником, жаждущим исхода в прозу: в её речевую сказанность, в узнаваемость формы и смысла, в её риторику на любой вкус. Стих называется «Душа», и последняя строка: «до последнего взгляда вниз». И взгляд этот и есть предел пресловутого полёта души, заплутавшей в тени «одуванчикового парашютика»; уже беспамятная, поникшая душа, отлучённая от веяний мировой души… Чья душа? Что знает о ней автор?
О Наталье Карпичевой я впервые услышала от известного магнитогорского поэта, председателя Магнитогорского представительства Союза российских писателей Николая Васильевича Якшина. Он часто приезжал в Москву и привозил книги поэтов, которые выходили в серии «Литература Магнитки». В очередной раз он пришел, и как-то затаенно улыбаясь, сказал, что привез необыкновенную книгу совсем юной девушки, Наташи Карпичевой, и что она в скором времени станет гениальным поэтом. Мы открыли книгу, прочитали несколько стихотворений, ахнули: стихи были действительно очень талантливы. И тут же приняли Наташу в наш Союз.
Уже тогда поражала ее поэтическая самостоятельность, какая-то непривычная взрослость, мудрость, умение говорить на равных с классиками русской литературы, прежде всего с Пушкиным, Тургеневым, Пастернаком, Маяковским, Хлебниковым, Ахматовой, Бродским, - вплетая в поэтический разговор их строки и тут же переосмысливая их. Поражает ее постоянная сосредоточенность на тех вещах, которые зовутся первоосновой бытия, или как пишет сама Наталья Карпичева: на тех трех китах, на которых держится наша планета: земля - небо, вода - снег, тишина - музыка, жизнь - смерть, любовь - Бог... Поэзия Натальи Карпичевой - это камертон, задающий эталон русского языка, вкуса, веры и нравственного чувства, по которому можно оценивать современные литературные произведения. Наталья свою важнейшую миссию поэта выразила в стихотворения «Качели»:
Тело растрачивай, душу закладывай, вечность разучивай,
Только раскачивай, только загадывай, девочка-маятник.
Наталья Карпичева - эта девочка-маятник, раскачивающая наши души, не дающая нашим душам замереть-замертветь.
Когда я прочитал строку «ущелье дышит глубоко и щедро», подумал: можно топать дальше. Сколько подобных ущелий я прошёл в своей горотопной жизни — не вспомнить. Но в последних двух строках прочёл: «засим лови как выпадет на сердце грядущий снег как божье вещество» — и понял: из этого ущелья мне не выбраться, и повернул назад. И вот оно: «почти спасаться духом дровяным — как тишина причёсывает нервы — Бог здесь не крайний, но последний…» И почуял каким-то непостижимым усилием авторского провидения: эти строки адресованы мне и только мне…
И тогда я вцепился в строку: «в тебе сказалась странненькость его». Читалось как диагноз, как предупреждение о грядущем смещении моего бытия в пока неведомую сторону… И само бытие уподобилось Ущелью — как и все ущелья, имеющему изначальную высоту, небесный свет и сползающему в горные низы, далее к равнинному покою. Но в стихотворении была ещё одна строка: «смотри на это как со стороны». Пробовал — не получалось… Ущелье оставалось глубоко личным владением, пролегающим через тернии сознания, души и духа; и когда я входил или спускался в него, они открывались мне в своей полноте и ясности. Да, Богу ущелье сие ведомо, и Он любит его и позволяет мне говорить свои сакральные слова, как в строке: «кристаллизуя смысл гостевой».
Однажды автор этих строк попросила меня провести её в это ущелье. Я пообещал, но мы не успели… Она покинула нас, перебралась в мир, где нет ни гор, ни ущелий: «там звёздный грог под сенью Анапурны», и там: «не суть, ни знать, не чуять, каково / возьми об этом из второго скерцо / засим лови, как выпадет на сердце / грядущий снег как божье вещество».
И снег выпал.
Особенно мне запомнилась та «литературная встреча» с Натальей Леонидовной, на которой она физически не присутствовала. Встреча пришлась на мой седьмой класс, а если точнее — на период подросткового максимализма и поиска себя, в том числе и в литературных формах. Помню, как на странице Татьяны Александровны Таяновой во «ВКонтакте» нашла стихотворение Натальи «Всё пройдёт» — и после первого же прочтения оцепенела. Читала ещё и ещё, смакуя каждую деталь.
Именно тогда я впервые почувствовала «магию недосказанности»: когда череда непонятных на первый взгляд образов затрагивает в тебе то, о чём ты и не подозревал, что невозможно описать словами. Я вчитывалась в текст снова и снова, упиваясь творческой смелостью и пытаясь впитать всю глубину, которая только могла поместиться в мой тринадцатилетний разум.
Настолько я была восхищена, что в тот же вечер написала своё стихотворение — с претензией на тот уровень гениальности, который чувствовала в строках Натальи. Сейчас те мои стихи отнюдь не кажутся гениальными, но они служат ценным напоминанием о первых сильных впечатлениях и ощущении свободы, которую открывает творчество. К сожалению, познакомиться с Натальей Карпичевой лично я так и не успела.
Как-то я брала интервью у Наташи и Игоря Гончарова в библиотеке на Грязнова, в тесной комнате, где рождались их фильмы. Компьютерные столы стояли вдоль стен так, что Наташа и Игорь сидели спинами друг к другу. Игорь рассказывал мне, что во время монтажа ему будто помогает какая-то сила, будто кто-то за ним стоит и подсказывает лучший вариант. А я видела, что за ним — Наташа. И не было никакого сомнения в том, что она и есть ангел-хранитель всего кинопроизводства.
Наташа берегла Игоря от бюрократии, освобождая ему путь для творчества. Но не давала абсолютной свободы, оставаясь художественным камертоном. Помню, на предновогодней встрече ЦВК «Век» Игорь сказал, что пора отдохнуть от документального кино и снять художественный фильм. Он выбрал одно из своих литературных произведений (рассказ «Счастье Иван Петровича») для этой цели. Но Наташа сказала, что по этому тексту фильм снимать нельзя. Режиссёр даже растерялся, стал приводить аргументы в защиту своей идеи. Но Наташа была непоколебима: нет, и всё. И стало ясно: камертон ни под кого не подстраивается.
В то время Наташа не писала стихов. И это её будто не печалило. Она говорила об этом с тем же спокойствием, что о заглавных буквах в уже написанных стихах: мол, ушли — может, ещё вернутся. Кино, вероятно, было для неё ещё одним способом рассказывать миру о мире.
Если говорить о пределах тематического и сюжетного выбора, перед которым стоит каждый литератор, оказавшийся волею судеб в одном из уральских промышленных центров, то его границы простираются от общеуральской патриотической тематики до Бродского и от социальных проблем до метафизики детских воспоминаний. И каждый пишущий, прежде всего — поэт, по мере сил решает, к какой из этих границ ему ближе. Наталья Карпичева сделала свой выбор очень давно, возможно, что с ним она и родилась. Конечно, это Бродский (неявный, но присутствующий энергией и образностью) и, конечно, это детство, никогда не заканчивающееся, переходящее во взрослую жизнь.
И если память помять, что останется в обществе собственной грустной тени,
Так это первое лето комом, задачи на встречу, диктанты лени.
Он был оставлен на осень, хотя легко умножал забор на преодоленье,
И все ровнее, т.е. все ближе к песне, дрожали яблоки на осине,
Все звезды метили в немезиды, и губы его имели то свойство сидра,
В котором все горячее и круглой дурой делалась голова,
И, наконец, только с ним хотелось яблоки воровать…
«Яблочное (варенье)»
Помимо мира детства у Карпичевой есть и другие миры, тоже приближенные к этому, мир животных, например:
Твой Бог приходит с работы, а ты весь такой виноватый из-под стола.
Но все же смотришь в него (ты для него никогда не жалеешь глаз).
Ну, черт с тобой, — говорит, — ну, ты пойми, я тебе не желаю зла…
…Молчит, идет выбрасывать пару любимых и драных кед…
Ok, — такой говорит, — если любишь, иди, как можешь, люби,
Но заруби себе «не скули», вот тут руби, после «не убий»…
И ты идешь, ты идешь на мягких, но, блин, паркет
………………………………………………………………………………….
Твой Человек обернется и скажет: Проснулся, Бим?..
«Твой Бог (сон)»
Или мир географии:
В тупиковое, говорят, не езжает скорых.
Я тебе дарю как драмедию этот город.
Всем назначено в списках выбывших и забытых.
«Город песка»
Кстати, стоит обратить внимание на приведенные цитаты: одной из, скажем так, авторских фишек является специфическая расстановка знаков препинания, курсивов, нижних подчеркиваний, выделяющих то отдельные реплики, то даже их фрагменты, поддерживающих лирическое стихотворение многоголосым звучанием крупной формы, придающих печатному тексту иллюзию живого исполнения, обогащающих полиграфию — полифонией. Интонирование, акцентирование, проговаривание между делом и по случаю, игра словами и чувствами — все это встречает читателя на страницах книги Натальи Карпичевой.
Здесь будет уместно отметить, что автор не новичок в литературе, у Натальи уже вышло несколько поэтических книг, она кандидат филологических наук, в недавнем прошлом — доцент ныне ликвидированного Магнитогорского государственного университета (МаГУ).
В МаГУ Карпичева занималась филологическими исследованиями в рамках лаборатории современной поэзии — структурного подразделения вуза, ныне также благополучно канувшего в Лету. К сожалению, реформы в сфере высшего образования асфальтовым катком прокатились не только по вузу, но и по судьбе одаренной девушки, приехавшей во «вторую столицу Южного Урала» — город Магнитогорск — из поселка Бреды.
Наталья Карпичева, еще пару-тройку лет назад весьма успешный ученый и преподаватель, а также одна из самых ярких звезд магнитогорского поэтического бомонда, после присоединения МаГУ к МГТУ — Магнитогорскому государственному техническому университету — и череды бессмысленных оптимизаций и тотальных сокращений оказалась практически не у дел, числясь сотрудником никого из руководителей-технарей не интересующей поэтической лаборатории.
В этой ситуации для поэтессы Карпичевой буквально спасением оказалась помощь Натальи Орловой — директора магнитогорской библиотеки литературного краеведения имени поэта Михаила Люгарина, пригласившей тезку в свое учреждение на должность библиографа. Стоит заметить в скобках, хотя это и не афишируется в вузовской среде, а часто с негодованием отрицается: в наши дни зарплата рядового библиотекаря зачастую выше, чем зарплата вузовского преподавателя на периферии, пусть даже и со степенью, но без нужных связей и поддержки.
Впрочем, грустные реалии современной отечественной науки в конкретной поэтической биографии место хотя и занимают, оно, это место, далеко не главенствующее. В творческом багаже Натальи Карпичевой, явно от ее погруженности в филологию, остались любопытные тексты, которые в наши дни вряд ли кто, кроме филолога, напишет. Приведу как пример фрагмент из одного такого стихотворения, явного подражания Игорю Северянину, поэту, который после всплеска интереса к нему в конце 80-х годов прошлого века ныне вновь прочно забыт.
Полина, друг моих мечтовых дней,
Нас взял в долги рубиновый рябинник.
Графа к оплате: восемь осеней
За долгую дорогу в сад тропинок.
Полина, кукла, алая строка.
Дает добро небесная таможня.
Как осень — выстрел в точку молока.
Так и ее сентябрь невозможен.
«Полина»
Образы проговариваются, наслаиваются один на другой, ощущаются прочными, как наслоения старой краски, и порождают ощущение умиротворенности от того, что игра и эксперимент стали принадлежностью не только столичных версификаторов, но и наших, уральских авторов. На примере Натальи Карпичевой видно, как университетская филология может грамотно направить и образовать поэта, расставить ориентиры и одновременно предоставить пространство для вольного самовыражения.
Жаль, конечно, что Карпичева уже — просто поэт, без университетской филологической подпитки, внесшей свои неповторимые штрихи в формирование и Набокова, и того же Бродского. В то же время, вполне возможно, что именно благодаря уходу от университетской филологии творчество Натальи Карпичевой перейдет на новый уровень, поскольку, хотя жизнь и стала иной, все основные темы и образы остаются при ней — и боги, и куклы, и книги, и воспоминания.
«Боги, куклы и книги»
Опубликовано в журнале «Урал», № 11, 2014 год.
Наташечка хотела непременно поехать в Питер. Она — и отчасти её поэзия — похожа на этот город: серый, молчаливый, дождливый, недосказанный, тоскливый. У него внутри много спрятано, и не всем это спрятанное откроется. В её поэзии много меланхоличной созерцательности, текучести переживаний, ощущения внутренней тяжести. Многоточия создают паузы, как туманные промежутки между домами и каналами.
Стихотворение антипространственное, временное, сентиментальное, антисентиментальное. Тёплое (в отличие от «холодного»). От него хочется свернуться калачиком, и тепло спать под байковым надеялком в красно-белую клетку из советского детства (потому что во весь рост взрослому человеку под детское квадратное не вместиться, подростковому человеку – и то приходилось сворачиваться). Вернуться совсем…
Время – главный герой. Его здесь два раза. Первый раз – «большое умница», второй раз – «большое скромница». И тем не менее, оно – маленькое. Это малый круг кровообращения (кровомиграция) – потому что речь идёт о маленьком личном ощущении. Стихотворение автобиографично. В нём история моей последней (десять лет назад) поездки в детство, в чудесный (наверное) посёлок Бреды. Такой вышел бзик, что «сел и поехал». Приехала я тогда с конкретной целью – она в названии (в скобках), а по пути с вокзала оказалась во дворе родной школы. И «вечер выпускников» отлично состоялся. В одного. А вообще он был на следующий день (и, клянусь, был в точности таким, на каком я побывала в себе заранее), но я в это время уже ехала в обратном поезде. Потому что получила то, за чем… А задумку-зарубку-занозку, что это надо написать, носила долговато.
Ещё здесь есть для меня вкусность. Вернее, она предполагалось, но отменилась и заменилась. Это о строке «небо, тоска, спецназ». Второй запятой там не предполагалось, но автор была не-вни-ма-тель-на и зевнула момент корректуры. Так не стало тоски спецназначения (в «книге рыб» она вернулась), зато в текст десантировались одноимённые войска…
конец фильма
Вот ведь задачка: рассказать о Наташе Карпичевой. О Поэте, стихи которого бесконечно люблю. О человеке, которого знал лично. Но почему же «знал»? Знаю.
Время — бессовестная условность. Пытается спрятать от нас важное под ярлыком «прошлое» и замаскировать предстоящее под вывеской «будущее». Не в этот раз.
Мы не такие уж большие друзья с Наташей. Скорее — соратники по творчеству. Пусть и пересекались не так часто. Я читал её стихи всем, до кого мог дотянуться, и получал от этого невозможное удовольствие. В этом же и состоит смысл творчества?
Войти в обитель стихов Натальи Карпичевой — значит отказаться от привычной оптики. Здесь «время как пространство — нелинейно», прошлое наслаивается на настоящее, образуя ту самую геологию души, где каждый слой просвечивает сквозь другой. Здесь ушедшие не исчезают бесследно — они остаются «на дозвонах», в междугородних гудках памяти; здесь Бог может оказаться «полупроводником», а ангел — «хранителем архивных дел», накалывающим мятный лёд для коктейля из времени и вечности. И во всём этом — не игра в модернизм, а отчаянная, единственно возможная попытка сказать несказанное.
Игорь Гончаров в предисловии к «Этюдам и ноктюрнам» заметил: каждое слово у Карпичевой — «что гигантская воронка, естественно втягивающая в себя все промежуточные, а иногда и соседние смыслы и толкования, оставляющая на месте, зарезервированном на сантиметре бумаги, сияющую голубую бездну». В эту бездну и предстоит шагнуть. Не боясь глубины. Не требуя ответов. Просто доверившись течению.
Начало осени, 2011, разговариваем: «Боюсь, Тань, совсем-совсем боюсь. Тем более, что совсем-совсем близких у меня всегда было совсем-совсем мало. Хочу короткий ум, короткую память. Но волосы сейчас отращиваю, только челку всё время стригу. Галина Борисовна* сегодня рассказывала о своей поездке по святым местам – так меня туда потянуло. Никогда не могла равновесие... Принесу тебе свою книжку, наконец. Я сейчас живу в книжном музее имени меня. Везде стопки книжки. Стопок много, а книжка – одна»
*Галина Борисовна Петрова – коллега, друг и крестная мать Натальи.