Воспоминания

Наташа любила менять имидж, мигрируя от блондинки к яркой брюнетке, почти женщине-вамп, а то вдруг становилась и рыжей бестией. Подозреваю, что и внутренне она менялась, посмеиваясь над миром, который замечал только внешние изменения, и каждый раз неизменно осыпал комплиментами. Во всяком случае, я, воспринимающая мир кожей, а не зрением, однажды Наташу даже не узнала. Всегда стильная одежда на людях и забавные детские пижамки дома – тоже Наташа.

Когда в мае 2025 года Игорь позвонил и сказал, что Наташа умерла, я долго, часа четыре, не меньше сидела и смотрела в абзаковское небо. По нему так же неспешно, как она выходила тогда в больничный коридор из палаты и потом возвращалась в нее, держа подаренного мной клоуна в руке, плыли облака. И как бы они ни меняли форму, как бы ни рассеивались, как бы ни исчезали насовсем, я все время видела, находила, чувствовала в них ту первую улыбку Наташи. Она и сейчас в моей памяти так улыбается.
Вот только чтобы точно определить это легкое движение губ, надо быть поэтом, умеющим, как она, доставать потаенное и еле уловимое из неведения и абсолютной немоты.

PS
В детстве моей самой любимой игрушкой был клоун. Олег Попов, кажется, стал прообразом этой игрушки. И тогда (год не помню), когда Наташа лежала в больнице, схватив дома первое, что попалось на глаза, чтобы везти ей, я на самом деле взяла то, что будет потом довольно долго между нами. Искренность. Говорить, писать, делать друг для друга что-то самое главное из таимого, из глубины, из самой первой и единственной правды.

А потом мы очень сблизились. Я была наподобие «старшего товарища». Но Наташа всё равно оставалась загадочной и непостижимой для моего обыкновенного среднестатистического склада ума, характера... Четвертый и пятый мой курс мы с Наташей жили с двумя сестричками-погодками (первокурсницы «испарились», а комната была рассчитана на четверых). Это были прямо годы «домашнего уюта»: в комнате всегда чисто, уютно, готов обед и никаких внезапностей типа толпы непрошеных гостей, гулянок до утра и прочих атрибутов совместного проживания совершенно разных людей в одной отдельно взятой комнате общежития… Мы были дружны, и нам было хорошо вместе.

Наташа занимала нижний ярус двухъярусной общежитской кровати (две железные кровати с панцирными сетками были поставлены одна на другую для экономии пространства). Я помню её сидящей в углу кровати, в руках ВСЕГДА толстая тетрадь и ручка — она всегда была в творческом процессе, она писала стихи. В комнате была только одна тусклая лампочка, в углу кровати в общем-то темно, но Наташа всегда писала, погруженная в себя, и не замечала таких неудобств. А какие у неё были детские ладошки…

В середине нулевых годов мне посчастливилось исполнять роль научного руководителя Наташиной кандидатской диссертации по поздней новеллистике В. Гроссмана. Именно посчастливилось, так как, сотрудничая с аспирантом, который не только имеет собственную точку зрения на сложные явления литературного процесса, но и аргументированно отстаивает её, получаешь истинное удовольствие.
Наташа при всей её скромности и даже некоторой отстранённости от суеты повседневности, когда вступала в дискуссию по той или иной животрепещущей проблеме, говорила коротко, но ёмко. Она, если в том возникала необходимость, не уходила от острых вопросов. Показательно, что не без удовольствия принимая участие в мозговых штурмах, после завершения генерации идей с успехом выступала в роли критика, демонстрируя при этом неординарность и убедительность суждений.
Остаётся с прискорбием сожалеть, что столь яркая личность покинула нас на взлёте своих творческих сил. Светлая память этому замечательному человеку.

Стихотворение Натальи Карпичевой "Уходишь?" – это лаконичный монолог, передающий боль расставания и невысказанное желание понять причину ухода. Автор сконцентрирована на эмоциональной тяжести прощания, выраженной через минимальное количество слов. Ключевой особенностью стихотворения является его построение. Короткие предложения, каждое из которых является отдельным смысловым блоком, усиливают ощущение фрагментарности и разорванности, отражающих состояние лирической героини. Вопросительное название "Уходишь?" сразу вводит в атмосферу тревоги и ожидания, а отсутствие рифмы и ритма создает эффект естественности и искренности.
Центральная тема – расставание – тесно связана с мотивами одиночества, боли и невысказанной надежды. Героиня осознает неизбежность ухода, но ее слова содержат внутреннюю борьбу между принятием и стремлением к пониманию. Мотив невысказанности подчеркивает невозможность или нежелание прямо спросить о причине, что усиливает ощущение драматизма. Выразительность стихотворения достигается за счет простоты и лаконичности языка. Отсутствие сложных метафор и эпитетов компенсируется концентрацией на эмоциональной насыщенности каждого слова. Именно в этой простоте кроется сила воздействия, позволяющая читателю сопереживать героиню и чувствовать ее боль. Стихотворение оставляет впечатление крика души, сжатого до нескольких скупых строк.
Эмоциональная окраска стихотворения создается за счет употребления глаголов в настоящем времени ("уходишь", "молчишь"), что подчеркивает актуальность переживания и ощущение происходящего "здесь и сейчас". Отсутствие развернутых описаний внешности или обстановки фокусирует внимание читателя исключительно на внутреннем состоянии героини. Это интимное пространство, в которое читатель погружается, ощущая свою причастность к происходящей драме. Смысловая многослойность стихотворения проявляется в возможности различных интерпретаций причины расставания: осознанный выбор одного из партнеров или же результат накопившихся противоречий и непонимания. Автор оставляет этот вопрос открытым, позволяя читателю самому заполнить пустоты между строками опытом собственных переживаний. Структурно стихотворение организовано таким образом, чтобы каждое слово имело максимальный вес. Отсутствие лишних деталей и повторов создает эффект сжатости и интенсивности. Это похоже на короткий вздох, за которым скрывается целая буря эмоций. Именно лаконичность делает стихотворение запоминающимся и глубоко проникающим в сознание.
В заключение можно отметить, что стихотворение Натальи Карпичевой "Уходишь?" – это творение мастера Слова. Автор использует минимальные языковые средства, но при этом создает мощный эмоциональный эффект, заставляя читателя задуматься о природе расставаний, одиночества и невысказанных чувств. Это стихотворение – своеобразный ключик к пониманию хрупкости человеческих отношений и важности искреннего общения. Простота формы и искренность содержания делают его близким каждому, кто переживал боль расставания.
"Уходишь?" – это не вопрос, это крик души, застывший в нескольких коротких строках.

С Наташечкой Карпичевой мы знакомы словно целую вечность, потому что я даже не помню день нашего знакомства в Центральной библиотеке (Наташу перевели к нам работать из «Люгаринки» в 2020 году). Вначале Наталья казалась мне закрытым человеком, но с каждым днём она раскрывалась все больше и больше. Мой «нежный цветочек» оказалась очень тактильной подругой, которая всегда была готова поддержать, позаботиться, посоветовать, обнять. Она любила юмор и часто улыбалась, ее шутки были острые, сатирические, наполненные глубоким смыслом. Наталью часто можно было увидеть в задумчивом состоянии, она могла внимательно выслушать проблемы каждого и дать нужный, но не лишенный юмора совет, а после сказать: «Аленушка, ну я же говорила».

Наташа — как мерцающий волшебный свет. Для меня это человек невероятной и непостижимой глубины. Я не знала другой такой личности: она была выше земного банального уровня, при этом всё понимая о «сути бытия» и природе людей.
Каждая встреча с ней несла «радость общения» и «эстетику момента» — это всё про неё. В ней было редкое для наших дней качество — Внутренний Аристократизм. И всё это в полной мере отразилось в её стихах.

Общаясь с Наташей, я не удержалась и сказала ей, какие литературные ассоциации рождают у меня её тексты. Призналась, что, читая её стихи, ощущаю на языке привкус Латинской Америки — отзвуки Борхеса, Федерико Гарсии Лорки, Хулио Кортасара, Габриэля Гарсии Маркеса… Наташа лишь улыбнулась и заметила: «Латиносы не проходят бесследно, это школа чувственности».

Какое меткое определение — «школа чувственности»! Действительно, литература испаноязычных мастеров учит особой эмоциональной глубине, и Наталья блестяще прошла эту школу. В её поэтическом почерке чувствуется и борхесовская мистичность, и лорковская образность, и кортасаровская игра воображения. Но при этом её голос остаётся абсолютно самобытным — ярким, смелым, женственно-мудрым.

Наташа мыслит нестандартно, так, как если бы никогда и ничего не боялась. В каждом её стихотворении ощущается эта творческая смелость и жажда открыть новые горизонты чувств.

В поэзии Натальи Карпичевой есть одна странная особенность: она начинается там, где заканчиваются слова. Вернее, там, где слова перестают быть просто словами и становятся чем-то иным — веществом, материей, плотью мира. Читая её, ловишь себя на том, что между строк возникает затишье, которое длится дольше, чем сама строка.

И в этом интервале, в этом зазоре вдруг проступает то, что не поддаётся описанию, — та самая «абсолютная, невысказанная вода», с которой всё начиналось и к которой всё возвращается. Тишина здесь — не пауза между звуками, а дверь. Та, что открывается только тому, кто умеет ждать и вслушиваться. За этой дверью — целый мир.

Четыре сборника Натальи Карпичевой — «…когда я была большой», «Кукла Бога», «Книга рыб», «Этюды и ноктюрны» — и есть этот мир. Язык в нём удивительно естественен: здесь слова не подбираются по законам благозвучия, а «живут той жизнью, какой живут обитатели водоёма, неспешно перемещаясь в безграничности среды». Они имеют вес, плотность, солёный привкус на губах. Они могут ранить, как осколок стекла, или убаюкивать, как тёплая волна.

17 апреля 2008 года, четверг. Потом таких четвергов будет много. Но в тот день в библиотеке проходили Люгаринские чтения, посвященные 100-летию со дня рождения поэта, первостроителя Магнитки Михаила Люгарина. Были приглашены гости из Белорецка, южных районов Челябинской области, библиотекари Магнитогорска. Среди приглашенных — и заслуженный работник культуры России Владислав Аристов, и члены Союза писателей РФ: поэты Александр Павлов и Сергей Рыков, прозаик Анатолий Тюменев. Были приглашены и преподаватели МаГУ, работающие в Лаборатории литературоведческих исследований: к. ф. н. Татьяна Таянова и поэт Наталья Карпичева. Наталья Леонидовна не была среди выступавших, но внимательно вбирала информацию. Первое знакомство скорее было «фотографичным». А день был для Магнитогорска знаменательный: из Москвы артисты драмтеатра привезли «Золотую маску». Для Натальи же Карпичевой это было знакомство с библиотекой (филиал №6 имени Михаила Люгарина), в которой ей предстоит впоследствии осуществить многое.

— Ты сказала, что с детства знала, что ты поэт. Или с детства шла к этому?

— Да, с детства шла к этому. У меня была библиотека… Это была не моя библиотека — папина, которую он собирал с молодости всю свою жизнь. И так получилось, что я была основным её читателем. И какие-то такие книжки, которые в принципе дети не читают, допустим, Бродского, я читала в 9-10 лет. Хотя мне было не очень понятно, о чём это, тайнопись меня увлекала. И я не ставила книжку на полку, пыталась продираться сквозь эти смыслы. Писать я хотела уже тогда, а получалось как получалось.

— Когда начала?

— Сложно сказать, когда начала писать. Осознанно лет в десять, когда я понимала, что это не баловство, не обычный интерес к творчеству, который бывает у детей, когда им всё интересно, когда всё переворачиваешь, фантазируешь. Это какой-то другой этап — когда отгораживаешься от всего пространства, создаёшь себе какое-то собственное пространство и никого туда не пускаешь.

— Когда свои стихи начала читать и тебя стали представлять как поэта?

— Я и сейчас их не могу читать. Это было очень-очень поздно, уже в Магнитогорске, когда я училась в университете. И это, наверное, было не на первых курсах, может, на пятом.

Есть какие-то обязательные вехи, которые ты должна проходить. То есть тебя должно признать некое профессиональное сообщество, или которое тебе представляется профессиональным. Ты должен получить какие-то отзывы. Ты должен пройти через печать — не через какую-то такую самиздатовскую, а именно профессиональную — журналы литературные. Нужна какая-то профессиональная среда. Это момент саморегистрации, что ты можешь начать о себе думать как о человеке, для которого это не хобби.

— Правильно я помню, что ты была самым молодым поэтом, вступившим в Союз писателей России в Челябинской области?

— Потом этот рекорд побили. Но это было не рано — в 22-23. Это много. Это вообще уже много. Я же имею дело с пишущими людьми, даже когда не очень хочу, но так получается, что всё равно они оказываются в поле зрения. Это люди взрослые. А дети в 5-6 лет высказывают такие мысли, до которых взрослые доходят в 60! Поэтому 22 – это какая-то суперзрелость. Для меня это не было рано.

Из статьи «Живые слова Натальи Карпичевой»

В конце июня 2011 она взволнованно рассказала: «Тань, Якшин умер*. Оказывается, уже и 9 дней прошло. Жуткая история, умер один у себя, сидя на диване. Нашёл какой-то сосед через несколько дней, похоронили чужие люди, ни детей, ни жён бывших, ни друзей, - никого не нашли, просто не было информации. Завтра будем связываться со службами, искать его могилу». Я спросила тогда, какая нужна помощь. Ответ (самое главное она всегда говорила сразу, не раздумывая): «Чем помочь, ну, не знаю, можно помолиться за его душу, это лучшая ему помощь».

Память – тоже помощь. Тоже молитва.

*Разговор состоялся 23.06.2011, в день, когда Наталья получила весть о смерти Якшина.

В текстах Наташи мало растворяющих описаний. Она не испытывает большой привязанности к глаголам. Её интересуют имена – постоянные, непререкаемые, окончательные, вечные, весомые философские категории – мир, свет, мрак, огонь, любовь, вера, ложь, пространство и время... В её мире всё приобретает налёт философичности и экзистенциальности, даже лёд, даже сажа – становятся философскими категориями.
Тексты Натальи густы, как произведения раннего Пастернака. Они – многогранники, на сторонах которых – смыслы, то скрываются, то открываются. Иногда они похожи на литую, нерасторжимую цепочку-ряд философских наблюдений-открытий, какими умел думать Бродский: «Это ряд наблюдений – в углу темно, взгляд оставляет на вещи след, вода представляет собой стекло, человек страшней, чем его скелет». Наталья именно так обозначает свой мыслительный процесс – ряды мыслей.

По календарю это воскресенье, скорее всего обычное, как предыдущие, без оглядки во вчерашнее. Но если взамен ты видишь «окна, плывущие мимо кита, выскользнувшего из кавычек» (и последнее важно, поскольку многое в нашем бытии «закавычено»), и «пространственность» оказывается «привитой привычкой», из которой непросто выскользнуть; и если «седьмое утро» тоже окажется в том потоке «привычек», то его следует предать «прожиганию»… И, чую, автор не испытывает ни жалости, ни сожаления… К тому же «седьмое утро» может быть случайным пробуждением на уровне не «облачного перламутра с редкими птицами», тем паче без ссылки на «северные глаза», а непредвиденной реальностью — и ты в ней как на ладони.

Однажды я проснулся (не утром) в идеальном безлюдии глухой казахской полупустыни. Когда я открыл глаза, я ничего не увидел: ни неба, бесконечно высокого и пустого, ни солончаков с отсутствующими горизонтами. И оказался я здесь по воле моего друга-романтика для обретения «нормальной апатичности». У Н. К. в «Седьмом утре» остаёшься «один на один — один на полтора — с лихвою»; в полупустыне я был меньше чем «один на один», но «алаверды» состоялось.

Когда читаешь строки: «а потом они вдруг в полный рост / или пишут на тот этот свет / стишины направляю вопрос, / прогибающийся под ответ», — то видишь, слышишь, чувствуешь в остатке — «если небо вытянуть из глаз». В стихах Н. К. метафоричность низведена до уровня достоверности восприятия, овеществления, а следом — одухотворения немыслимых, алогичных ассоциаций и просто наполнения всесущего естеством, органичностью образа, лика и любой произвольной (непроизвольной тож) формы как таковой. И приходится «вербовать ангелят через речь», и тогда «с космодрома потерянных дней посекундно стартует душа». Таков всего лишь этюд с непритязательным названием «За стартом». Космизм в вакууме «па-де-ша».

Если человек талантлив, это проявляется в любом его деле. В отношении крёстной я поняла это достаточно рано. Мы часто выходили гулять с мамой и сестрой, но когда к нам присоединялась крёстная, Наташа, обычная прогулка превращалась в настоящую выставку! Мы могли рисовать сухой пастелью в осеннем сквере и получать живые картины, на которых даже деревья были «в настроении». Я и сейчас стараюсь прокладывать маршруты через тот сквер, ведь там стоят те же деревья, что она рисовала.
Мы могли просто идти по аллее, а в итоге получалась целая фотосессия, к которой позже мы придумывали сюжет. Благодаря этому её хобби сегодня я могу хвастаться как смешными, так и серьёзными детскими фотографиями. Творить она могла из чего угодно. Столько всего в этом мире она умела связать и объединить. И она делала это.

— Можно сегодня поэзию сделать не просто делом жизни, а делом жизни и работой?

— Зарабатывать? Это сложно. Там много факторов. Во-первых, где ты живёшь, это важно. Иванов — скорее исключение счастливое в российской действительности, человек, который сам может своё пространство устраивать и из провинции диктовать некие свои условия. Провинциальным литераторам это сложнее в разы, может, в десятки раз, чем столичным. Потому что здесь другая ситуация с издательствами, со спросом.

— А тебе интересна эта история?

— У меня, наверное, нет таких качеств, которые бы позволили мне на этом зарабатывать. Это человеческая какая-то хватка должна быть, когда ты администратор сам себе. Или завести себе такого администратора, который будет идти на риски. Может, у меня недостаточно для этого мотивации. Да и в принципе таланта, может, недостаточно. Не думаю, что я пишу что-то такое исключительное, что может быть настолько интересно. Это нормальная история для провинциального литератора, когда он зарабатывает где-то в другом месте, а литература остается каким-то смыслом, средоточием.

— Сейчас нет заказа на три месяца?

— Нету. Сейчас есть какие-то свои циклы. Период карантина прошёл. Ты как-то отчуждаешь те тексты, корпус такой, который в этой книжке… Ты перестаешь им жить. Ты перестаешь ощущать как что-то происходящее сейчас, смотришь на это как на какую-то законченную историю: на полочке лежит. Нужно что-то новое. Нужно заводить себя на новый виток.

Из статьи «Живые слова Натальи Карпичевой»

Наташечка хотела непременно поехать в Питер. Она — и отчасти её поэзия — похожа на этот город: серый, молчаливый, дождливый, недосказанный, тоскливый. У него внутри много спрятано, и не всем это спрятанное откроется. В её поэзии много меланхоличной созерцательности, текучести переживаний, ощущения внутренней тяжести. Многоточия создают паузы, как туманные промежутки между домами и каналами.

Кажется, была осень 2010 года. В тот вечер я пришел к Наташе с двумя бутылками шампанского. Она открыла и пригласила пройти в свою крохотную комнатку институтского общежития.
К этому времени мы уже несколько раз виделись на заседаниях клуба «Девять первых» (9/1), воссозданного тогда поэтом Николаем Якшиным в библиотеке № 6 на улице Грязнова (она же - «Люгаринка»). Поначалу я не выделял Наташу как-то особо, если не брать в расчет ее хирургическую филологическую точность в клубных дискуссиях. Мне нравилась ее обезоруживающая, жестокая правда профессионала, заставляющая дилетантов немного поджимать хвосты. Кроме того, в Наташе жила открытость для чего-то нового и большого.
В итоге я принес на ее суд в комнату институтского общежития, помимо шампанского, видеопрезентацию к своей новой книге стихов «Палеонастоящее». Это был мой первый киноопыт с элементами видеопоэзии, и от вердикта Наташи зависело, в какую сторону утащит меня судьба. Утащило в итоге нас обоих в один омут, в котором значения слов, первозданность и наше человеческое предназначение сливались в невыразимую радость родства.

Интересно, что почти все всплывающие в памяти моменты, связанные с очным участием Натальи Карпичевой, светлые и солнечные. Причем это не ядовитое южное солнце июля, а мягкий, рассеянный свет уставшего и мудрого уральского августа, когда тепло, но не жарко, светло, но не ярко, мягко, но как-то не изнеженно, а… собранно, что ли. Да, именно: Наталья для меня всегда – мягкая концентрация, добрая сосредоточенность, направленный свет.

конец фильма

Вот ведь задачка: рассказать о Наташе Карпичевой. О Поэте, стихи которого бесконечно люблю. О человеке, которого знал лично. Но почему же «знал»? Знаю.
Время — бессовестная условность. Пытается спрятать от нас важное под ярлыком «прошлое» и замаскировать предстоящее под вывеской «будущее». Не в этот раз.
Мы не такие уж большие друзья с Наташей. Скорее — соратники по творчеству. Пусть и пересекались не так часто. Я читал её стихи всем, до кого мог дотянуться, и получал от этого невозможное удовольствие. В этом же и состоит смысл творчества?

Начало осени, 2011, разговариваем: «Боюсь, Тань, совсем-совсем боюсь. Тем более, что совсем-совсем близких у меня всегда было совсем-совсем мало. Хочу короткий ум, короткую память. Но волосы сейчас отращиваю, только челку всё время стригу. Галина Борисовна* сегодня рассказывала о своей поездке по святым местам – так меня туда потянуло. Никогда не могла равновесие... Принесу тебе свою книжку, наконец. Я сейчас живу в книжном музее имени меня. Везде стопки книжки. Стопок много, а книжка – одна»

*Галина Борисовна Петрова – коллега, друг и крестная мать Натальи.

Чаще всего Наташа вспоминается мне в больничной палате, с розой (я подарила ей розу, когда пришла к ней), которую, казалось, ей и держать было трудно, настолько Наташа тогда была слабой. Но даже через эту слабость ощущалась её невероятная сила – не физическая, нет, а какая-то неземная, почти космическая. К розе прилагался блокнотик кислотного цвета – для записи стихотворений, спросила: – Пишешь? Ответила со светлой улыбкой: – Начинаю потихоньку!

И вот это ощущение невероятной хрупкости в сочетании со светлой силой – пожалуй, главное мое воспоминание о Наташе.

Я восемь лет подряд в жюри фестиваля и должен сказать, что «Видеостихия» очень выросла за эти годы. Фестиваль формирует и двигает вперед этот жанр, люди ориентируются на него. Видеопоэзия существовала до «Видеостихии», существует параллельно ей, но чем дальше, тем больше слова «видеопоэзия» и «Видеостихия» становятся синонимами.

Я хочу вспомнить Наташу Карпичеву как идейного вдохновителя и сотворца этого замечательного дела. Я всегда говорил: многие стремятся попасть в центр мира — есть у них такая мечта. А кто-то берет этот центр и помещает его сюда — под ложечку, в свое сердце. Эти два человека, Игорь и Наташа, так и сделали: они просто взяли и поместили центр мира в свои сердца. И теперь мы видим фестиваль мирового уровня, начатый буквально «на коленке», а ставший потрясающим мировым высказыванием.

Из речи на церемонии подведения итогов фестиваля (2025 год)