Воспоминания

Наташа любила менять имидж, мигрируя от блондинки к яркой брюнетке, почти женщине-вамп, а то вдруг становилась и рыжей бестией. Подозреваю, что и внутренне она менялась, посмеиваясь над миром, который замечал только внешние изменения, и каждый раз неизменно осыпал комплиментами. Во всяком случае, я, воспринимающая мир кожей, а не зрением, однажды Наташу даже не узнала. Всегда стильная одежда на людях и забавные детские пижамки дома – тоже Наташа.

Когда говорят «она держалась особняком», это определение можно трактовать по-разному. Иногда подразумевается гордая отстраненность. А иногда - просто пребывание где-то в параллельно текущем потоке. Как будто человек идет по берегу реки, полностью погруженный в свои мысли, и даже не особо осознает, что рядом происходит какая-то речная жизнь.

Наташа была как раз из второй категории. Она появилась в литобъединении Ильясова без каких-то представлений и объяснений. Просто однажды обнаружилось, что за одной из парт сидит еще одна девушка - тихо слушает, ничего не говорит. После наших собраний никогда не остается перекинуться парой слов с кем-то из участников. Да и приходит очень эпизодически. Лучше даже сказать - редко.

Как потом оказалось, чаще она предпочитала показывать свои стихи Ильясову не в формате литобъединения, а наедине, без лишних глаз и ушей. У него была комната в общежитии №2 - самой неуютной из всех общаг МаГУ. Длинные коридоры, удобства на этаже, постоянный шум. Разница между тем, как жил он и как жили студенты, заключалась только в том, что мы такую комнату делили на четверых, а он там размещался один.

Так вот, к Ильясову можно было прийти в любой день со своими тетрадками или блокнотами, показать свежее стихотворение, а не ждать целую неделю. Особенно если ты живешь в том же общежитии. А жили там из нашего литобъединения двое - я и Наташа Карпичева.

Писала она много, поэтому постоянно приносила Ильясову все новые и новые тетрадки со стихами. И через какое-то время он чуть ли не при каждой нашей встрече начинал цитировать строчки из ее стихов, разбирать отдельные отрывки. А поскольку саму Наташу мы почти не видели, она стала превращаться в квинтэссенцию собственных стихотворений. Человек-текст, сотканный из слов и лишенный оболочки. По крайней мере, в моих ощущениях это было так.

Я с ней чуть ли не впервые заговорил на церемонии награждения премией Константина Нефедьева. Мы оба в 2003 году стали лауреатами - была торжественная часть, была экскурсия по ММК для всех призеров. Я и сам не большой любитель таких мероприятий, но по Наташе было видно, что она и вовсе охотно сбежала бы, если бы только могла. Пришла лишь потому, что Ильясов категорически настаивал, что это важно. Так и сказала мне.

Кстати, целиком всю программу она уже не выдержала. С вечерней фуршетной части мы, переглянувшись, решили сбежать. Не знаю, как было потом, но в то время она явно чувствовала себя совершенно отдельно от городского литературного процесса и вливаться в него желанием не горела.

После этого мы уже не просто кивали друг другу, когда где-то пересекались, а немного беседовали. В близкое общение это не переросло, но какой-то лед в любом случае был сломан.

В финале сборника Натальи Карпичевой «Зима понарошку» нас встречает длинное, на 30 строф, стихотворение под названием «Заставляют мечтать». Оно, скажем так, немного выбивается из общей колеи чуть большей размашистостью почерка, чуть большей стилистической свободой. Его можно назвать переходным мостиком к поэтике более поздних книг. И это неслучайно.

Наверняка вы обращали внимание на один любопытный момент, связанный с ним. Там идет заголовок, а сразу под ним в скобках написано: «вариант». Что за вариант? Почему вариант? Где тогда искать не-вариант? Так получилось, что я знаю ответ на эти вопросы.

Не секрет, что подготовкой к публикации первых двух книг Наташи занимался поэт Юрий Ильясов. Можно выразиться более точно - он редактировал ее стихи, добиваясь от них максимальной выверенности в эпитетах, в построении фраз, в композиции. Порой могли переставляться строки или даже строфы, сокращались лишние отступления. Редактура шла серьезная и иногда жесткая.

Все это часто происходило прямо у меня на глазах, поскольку мы тогда работали вместе с Ильясовым. Во все нюансы подготовки обеих книг я был погружен от и до. И ситуацию со стихотворением «Заставляют мечтать» помню во всех подробностях.

Оно тоже подверглось редакторским правкам, в результате которых значительно потеряло в объеме, но стало более упругим и энергичным. И планировалось, что именно в таком виде оно войдет в книгу «Зима понарошку». Но внезапно коса нашла на камень - пожалуй, в первый раз Наташа отказалась соглашаться со своим наставником.

Ильясов уговаривал и настаивал. Сначала просто приводил доводы, потом начинал горячиться. Характер у него был упрямый и временами взрывной, в плане стихов он отступал редко. Однако в этот раз добиться своего так и не смог - дело дошло до того, что Наташа отказывалась издавать эту книгу, если «Заставляют мечтать» не сохранит оригинальный вид.

И тогда он уступил с единственным условием: сразу после заголовка поставить в скобках слово «вариант». Контекст тут был такой — это, мол, авторский вариант стихотворения, за который он снимает с себя ответственность как редактор. Больше он правками ее стихов не занимался. В отношениях между учителем и учеником всегда есть момент взросления, точка перелома, когда начинается полностью самостоятельный полет. И по следующим книгам Наташи это отчетливо видно.

Остался ли где-то отредактированный текст стихотворения «Заставляют мечтать»? Возможно, в бумагах Ильясова его можно найти, хотя и не факт. С другой стороны, это в любом случае было уже совершенно другое произведение.

— Что самое любимое в вашей киношной жизни?

— Такие моменты, когда ничего не получается, всё разваливается, какие-то преодоления, очень долго находишься в напряжении, когда всё может сорваться, и в итоге не срывается, всё как-то на тоненького выходит, и ты потом видишь, что из этого получается. Кстати, они же ходили с Сашей в «подкову», это было очень сложно (о последнем, лесном, этапе съёмок фильма «Подкова» — прим. авт.). Меня на съемки даже не стали звать. Два крепких мужичка с проводником. По пояс в снегу. Где-то их должен был доставить снегоход, но в результате им пришлось доставать снегоход, потому что он застревал в снегу. Они должны были добраться днем, снять с квадрокоптером. Добрались только вечером. Съёмка получилась, всё как-то завертелось, но отломился винт в квадрокоптере, там помехи от гор очень сильные. Они искали другой способ, как показать пространство. В итоге – нашли. Очень много красивых кадров получилось. И вот этот момент, когда они туда добирались, когда дыхание прерывалось, когда они оттуда вырвались, когда поняли, насколько не зря они сходили — вот это самое любимое. Обретение чего-то такого, эмоционального.

— Съемки фильма о Борисе Ручьёве когда начались?

— Я ещё не работала в библиотеке. 11-й год. Идея снимать фильм про Ручьёва родилась из общения с Александром Борисовичем Павловым, царствие ему небесное. В разговоре с Игорем он предложил ему эту идею. Хотя мы тогда ничего не снимали. Ему показалось, что мы именно те люди, которые могли бы это сделать. И он нас как-то в этом убедил. Мы сначала сняли большое интервью с ним, причём это оказалось последнее интервью в его жизни. Буквально за месяц до его смерти. Мы пришли к нему с двумя камерами. Разрядили все батарейки. Часа три он рассказывал о том, как он ощущает себя, время, что он помнит, о литературе, не только о Ручьёве. Мы всё это записывали, записывали. И в результате в сам фильм вошло минуты две из того, что мы снимали. Со временем надо вернуться к этому интервью, как-то пересмотреть. Его пока нигде нет.

Из статьи «Живые слова Натальи Карпичевой»

Общаясь с Наташей, я не удержалась и сказала ей, какие литературные ассоциации рождают у меня её тексты. Призналась, что, читая её стихи, ощущаю на языке привкус Латинской Америки — отзвуки Борхеса, Федерико Гарсии Лорки, Хулио Кортасара, Габриэля Гарсии Маркеса… Наташа лишь улыбнулась и заметила: «Латиносы не проходят бесследно, это школа чувственности».

Какое меткое определение — «школа чувственности»! Действительно, литература испаноязычных мастеров учит особой эмоциональной глубине, и Наталья блестяще прошла эту школу. В её поэтическом почерке чувствуется и борхесовская мистичность, и лорковская образность, и кортасаровская игра воображения. Но при этом её голос остаётся абсолютно самобытным — ярким, смелым, женственно-мудрым.

Наташа мыслит нестандартно, так, как если бы никогда и ничего не боялась. В каждом её стихотворении ощущается эта творческая смелость и жажда открыть новые горизонты чувств.

В поэзии Натальи Карпичевой есть одна странная особенность: она начинается там, где заканчиваются слова. Вернее, там, где слова перестают быть просто словами и становятся чем-то иным — веществом, материей, плотью мира. Читая её, ловишь себя на том, что между строк возникает затишье, которое длится дольше, чем сама строка.

И в этом интервале, в этом зазоре вдруг проступает то, что не поддаётся описанию, — та самая «абсолютная, невысказанная вода», с которой всё начиналось и к которой всё возвращается. Тишина здесь — не пауза между звуками, а дверь. Та, что открывается только тому, кто умеет ждать и вслушиваться. За этой дверью — целый мир.

Четыре сборника Натальи Карпичевой — «…когда я была большой», «Кукла Бога», «Книга рыб», «Этюды и ноктюрны» — и есть этот мир. Язык в нём удивительно естественен: здесь слова не подбираются по законам благозвучия, а «живут той жизнью, какой живут обитатели водоёма, неспешно перемещаясь в безграничности среды». Они имеют вес, плотность, солёный привкус на губах. Они могут ранить, как осколок стекла, или убаюкивать, как тёплая волна.

Я не редко видел Наташу, но так случилось, что мы почти не общались. Так что впервые я узнал ее из ее стихов. Как всегда – узнал поздно… Как всегда.

Эпикриз, лентикулярность, барий, валлиснерсия, трамонтана, анапурна, всклень… Это звучит, как записки сумасшедшего профессора из мультфильма, правда? А между тем, это слова из стихов Натальи Карпичевой. И если по поводу милонги и сольтаданса у меня еще были каки-то смутные интуиции, то оин, гелихризум и цмин – окончательно посрамили мои два высших законченных гуманитарных.

Сборник «Этюды и ноктюрны»… Странно все: отсутствие привычной пунктуации, нарушение графических правил оформления письменной речи, случайность (на первый взгляд) именования разделов сборника, само их расположение – ну, про лексику я уже написал. Все странно и должно раздражать! Меня, во всяком случае. А – не раздражает… Более того, чем дальше, тем больше, кажется привычным, знакомым, понятным, уютным, своим, короче, всем тем, что называется словом родным. Вот так раз!

А гелихризум и цмин – это одно и то же, кстати. (Яндекс помог). Цветок такой, «бессмертник» по-русски называется. Симптоматичное, если иметь в виду разговор о стихах Натальи Карпичевой, название.

В конце июня 2011 она взволнованно рассказала: «Тань, Якшин умер*. Оказывается, уже и 9 дней прошло. Жуткая история, умер один у себя, сидя на диване. Нашёл какой-то сосед через несколько дней, похоронили чужие люди, ни детей, ни жён бывших, ни друзей, - никого не нашли, просто не было информации. Завтра будем связываться со службами, искать его могилу». Я спросила тогда, какая нужна помощь. Ответ (самое главное она всегда говорила сразу, не раздумывая): «Чем помочь, ну, не знаю, можно помолиться за его душу, это лучшая ему помощь».

Память – тоже помощь. Тоже молитва.

*Разговор состоялся 23.06.2011, в день, когда Наталья получила весть о смерти Якшина.

Моё соприкосновение с Наташей произошло через текст и голос. Когда я впервые открыла её стихи, они показались мне несколько странными, временами — отталкивающими, будто между строками стояла плотная завеса. Но именно это ощущение потом не отпускало. Под слоями метафор и сравнений чувствовалась глубина, которую совсем не хотелось разгадывать умом — в неё хотелось провалиться.
Каждое стихотворение, которое я читала и записывала, становилось загадкой. Мне было важно не «отыграть» какое-то чувство, а услышать его: что происходило с человеком в момент письма? Из какой тишины или боли рождались эти строки? Я сердцем выбрала нейтральную интонацию, способную отразить уважение к автору и слушателю. Хотелось не навязывать своё, а оставить некий зазор — пространство, в которое каждый войдёт по-своему.
Для меня эти стихи — не ответы, а приглашение к внутреннему диалогу. И, возможно, именно в этом я почувствовала живое присутствие Наташи.

Мы с приятелями тогда взяли лодку напрокат и плыли мимо дикого пляжа. На пляже сидела Наташа. За ней — огромное поваленное дерево, и тени танцевали на лице, делая её дриадой. На ней были простые шорты, какая-то майка, и тонкие-тонкие руки держали телефон. Она что-то писала в нём, и у неё было совершенно удивительное лицо. Не красивое, а прекрасное — с этой вот её морщинкой на лбу и складочкой у губ справа.
Она была не из этого мира всегда. Но в тот момент это было видно всем. «Какая странная, смотри!» — сказал мне тогда мой приятель. И я просто кивнула. Странная. Не отсюда, иная, волшебная. Она не просто творила волшебство. Она была им — стихийным, чистым, истинным.

В текстах Наташи мало растворяющих описаний. Она не испытывает большой привязанности к глаголам. Её интересуют имена – постоянные, непререкаемые, окончательные, вечные, весомые философские категории – мир, свет, мрак, огонь, любовь, вера, ложь, пространство и время... В её мире всё приобретает налёт философичности и экзистенциальности, даже лёд, даже сажа – становятся философскими категориями.
Тексты Натальи густы, как произведения раннего Пастернака. Они – многогранники, на сторонах которых – смыслы, то скрываются, то открываются. Иногда они похожи на литую, нерасторжимую цепочку-ряд философских наблюдений-открытий, какими умел думать Бродский: «Это ряд наблюдений – в углу темно, взгляд оставляет на вещи след, вода представляет собой стекло, человек страшней, чем его скелет». Наталья именно так обозначает свой мыслительный процесс – ряды мыслей.

Если человек талантлив, это проявляется в любом его деле. В отношении крёстной я поняла это достаточно рано. Мы часто выходили гулять с мамой и сестрой, но когда к нам присоединялась крёстная, Наташа, обычная прогулка превращалась в настоящую выставку! Мы могли рисовать сухой пастелью в осеннем сквере и получать живые картины, на которых даже деревья были «в настроении». Я и сейчас стараюсь прокладывать маршруты через тот сквер, ведь там стоят те же деревья, что она рисовала.
Мы могли просто идти по аллее, а в итоге получалась целая фотосессия, к которой позже мы придумывали сюжет. Благодаря этому её хобби сегодня я могу хвастаться как смешными, так и серьёзными детскими фотографиями. Творить она могла из чего угодно. Столько всего в этом мире она умела связать и объединить. И она делала это.

Это была одна из трех девочек-первокурсниц, которых в сентябре 1999 года подселили ко мне в комнату № 319 общежития № 2 МаГУ на проспекте Ленина, д. 94, когда я уже была «матерой студенткой» третьего курса. Кстати сказать, к концу их первого учебного года из трех этих девочек осталась только Наташа — необычная, неземная, даже немного странная белокурая девочка с короткой стрижкой, в неизменных темных штанах или джинсах, футболке, на которую сверху накинута рубашка или джинсовка. Мощные туфли на платформе сначала никак у меня не вязались с ее хрупкой фигурой. Да и походка, немного «припадающая»… Опять же «футболочные принты», явно демонстрирующие увлечение роком (я в этом вообще не бум-бум)… В общем, первое впечатление оказалось очень необычным.

Хочу и могу помнить, ЧТО, но всегда есть риск забыть КАК. Как она это делала, как говорила... В речи живой, тем более речи поэта, так много спонтанности и нерасчетливости простого дыхания, призвуки, обертоны, нюансы, полутона, тихие и громкие паузы, сбивы на шепот и смех, много всего… А еще в повседневном простом диалоге так много встречи, присутствия, включенности, внимания. О, она умела включаться как никто, и всегда была внимательна к главному в собеседнике. А главное что? Ну, конечно же, как у Наташиного «Моря» - глубина.
Помню о тех, кого не считала талантливыми, она говорила «до ужаса однозначный», «однодонный», считала, что «если у человека собственной глубины нет, то её ничем не компенсируешь: ни образованием, ни чужим опытом». Как-то, взгрустнув, сказала: «Честно завидую тем, кто может нарисовать только прямыми линиями и жизнеспособное (по крайней мере, сомнений у них нет, а, значит, так оно и есть). А тут всё (даже любовь) сквозь какие-то призмочки, зеркалки. Однажды на втором курсе отрабатывала трояк за контрольную по латыни, сделала "работу над ошибками", но оказалось, что и её сделала не без ошибок, и мне ее снова вернули, тогда я написала "работа над ошибками работы над ошибками". Как-то вот так, что ли, выходит всё время...» Как видите, не только к однозначным и «однодонным», к себе – такой многоярусной и сложной – была она строгой. Я ответила шуткой: «Хвала тем, кто не сомневается, не ошибается, не сходит с прямой и не уходит за горизонт. Не знаю, какое там у них счастье, наверное, тоже прямое, но в их радуге меньше цветов, ее ж особенно богато только "сквозь слез" рассмотреть можно. А прямые не плачут. Они все больше – проповедь да наказ». «Неоднодонных» и «непрямых» она любила, понимала, приближала, прощала им многое, слушала, помнила.

Душа.
Глаза.
Щека.
Рука -
Вот путь слезы издалека
Прозрачной капелькой росы,
Её судьба – судьба слезы,
……………………………

Поэзия Натальи Карпичевой – это важная часть культуры Магнитогорска, уральской поэзии, голос поэта, отражающий душу и характер Магнитки.
Поэзия Натальи Карпичевой – это целые миры, сотканные из тончайших нитей чувств и наблюдений. В её стихах оживают и пронзительная красота уральской природы, и тихая грусть осенних вечеров, и неудержимая радость первых лучей солнца.
Наталья Карпичева с удивительной чуткостью раскрывает глубину и сложность человеческой души, показывая всю палитру чувств – от всепоглощающей любви до щемящей боли утраты. Её стихи заставляют задуматься о вечных вопросах бытия, о смысле жизни и о месте человека в этом мире. Звучат отголоски творчества Ахматовой, Цветаевой и Пастернака, но она не подражает им, а творчески переосмысливает поэтическое наследие, создавая свой собственный, уникальный стиль.
В стихотворении Натальи Карпичевой «Слеза» отправной точкой становится простое наблюдение, но постепенно оно разворачивается в философское обобщение.
Карпичева наделяет слезу качествами живого существа, способного чувствовать, отражать, даже говорить. Ассонансы создают эффект текучести, погружая читателя в состояние созерцания и размышления, приглашая читателя разделить с автором момент уязвимости и искренности. Слеза - микрокосм, в котором отражается не только личная боль, но и общечеловеческое страдание. Эта идея усиливается благодаря использованию контрастов: хрупкость слезы противопоставляется глубине и интенсивности переживаний, которые она несет в себе. Поэт создает пространство для интерпретации и позволяет каждому читателю соотнести стихотворение со своим личным опытом. Несмотря на кажущуюся простоту, «Слеза» обладает многослойностью. В ней можно увидеть не только признание в слабости и уязвимости, но и утверждение силы человеческого духа, его способности к сопереживанию и исцелению. В завершении можно сказать, что стихотворение Натальи Карпичевой – это тонкое и проникновенное исследование природы эмоций. Оно приглашает читателя к диалогу, заставляет задуматься о собственной уязвимости и о связи между людьми. "Слеза" – это напоминание о том, что сочувствие и понимание – это основа человеческого общежития, и что даже в моменты отчаяния можно найти силы для продолжения пути.

Наташечка хотела непременно поехать в Питер. Она — и отчасти её поэзия — похожа на этот город: серый, молчаливый, дождливый, недосказанный, тоскливый. У него внутри много спрятано, и не всем это спрятанное откроется. В её поэзии много меланхоличной созерцательности, текучести переживаний, ощущения внутренней тяжести. Многоточия создают паузы, как туманные промежутки между домами и каналами.

конец фильма

Вот ведь задачка: рассказать о Наташе Карпичевой. О Поэте, стихи которого бесконечно люблю. О человеке, которого знал лично. Но почему же «знал»? Знаю.
Время — бессовестная условность. Пытается спрятать от нас важное под ярлыком «прошлое» и замаскировать предстоящее под вывеской «будущее». Не в этот раз.
Мы не такие уж большие друзья с Наташей. Скорее — соратники по творчеству. Пусть и пересекались не так часто. Я читал её стихи всем, до кого мог дотянуться, и получал от этого невозможное удовольствие. В этом же и состоит смысл творчества?

Через год-полтора после первой встречи с Натальей, она на 17-х Люгаринских чтениях уже представляет учебно-методическое пособие «Магнитогорская поэзия в школе и вузе», посвященное жизни и творчеству уральских писателей.

А в апреле 2010 года начнется наше тесное сотрудничество с этой умной и несколько замкнутой девушкой, подкрепленное ее выступлениями на ежемесячных встречах литературного клуба «Девять первых», проходящих в нашей библиотеке.

Я читала Наташины стихи вслух. Я вообще люблю читать вслух. Моя дочь пришла на кухню попить — и осталась. Села мне под ноги и заслушалась. Она ещё мала, ей всего восемь. Это рано для Наташиных стихов. Спрашиваю: «Что ты поняла?» Она смотрит на меня своими глазищами и говорит: «Я не понимаю, но слушать могу бесконечно. Это классно звучит. Если бы люди были птицами, они бы так и писали!»

Из нашей переписки ВК (14 ноября 2010)

НАТАША:

Таня, я только что написала стишок (ночь (сердцекит). Не знаю, что про него думать (я про них думать что-то могу только через дни, когда они остывают). Может, ты знаешь...

Я:

ПЕРЛЫ истинные:

гладким йадом, пекущим йодом.

укладываться штрих-кодом

ворохнётся в тёмное сердцекит

гид - сердце!

Птица по части завтрашнего дня,
Не выбирай меня !!!!!!

Все очень зрелое. но начало бы я еще потрясла из себя. Хотя... со скобок - хорошее начало! Но въезжала я долго - первые строчки притормозили мозг... ну, а может не стоит с ним в стихи ходить?
Ты чудесная! спасибо, что поделилась.

Трудно сказать, какое время года нравилось Наташе больше. Мне кажется, она была из тех, кто любил мир в любой сезон. Если судить по творчеству, то кажется, что в нём больше зимы и весны. Но тут не про любовь к сезонам — скорее, про образные баталии: смерть и воскрешение, умирающее и оживающее.
А гуляли мы с ней точно всегда: помню её и в лёгком сарафанчике, и в ярких шапке и шарфе, связанных её сестрой Алисой.

Начало осени, 2011, разговариваем: «Боюсь, Тань, совсем-совсем боюсь. Тем более, что совсем-совсем близких у меня всегда было совсем-совсем мало. Хочу короткий ум, короткую память. Но волосы сейчас отращиваю, только челку всё время стригу. Галина Борисовна* сегодня рассказывала о своей поездке по святым местам – так меня туда потянуло. Никогда не могла равновесие... Принесу тебе свою книжку, наконец. Я сейчас живу в книжном музее имени меня. Везде стопки книжки. Стопок много, а книжка – одна»

*Галина Борисовна Петрова – коллега, друг и крестная мать Натальи.

К середине 1990-х гг. вокруг Ю.Ф. Ильясова образовался круг талантливой студенческой молодежи [Юрий Федорович Ильясов (1950-2012), российский поэт, руководитель ЛИТО в Магнитогорском гос. пед. институте].
На пятом этаже, где базировался филологический факультет МГПИ (декан д-р пед. наук Пономарева Л.Д.), в 536-й аудитории можно было послушать новые стихи студийцев Ю.Ф. Ильясова, порой там разгорались горячие споры, а заседания поэтов затягивались дотемна.
Юрий Федорович являлся наставником Натальи Карпичевой. Н. Карпичева подчеркивала в своем наставнике особое чувство ответственности за поэтический дар и главенство темы учителя и ученика в его творчестве.
Позже под руководством д. филол. наук, проф. М.М. Полехиной, в рамках регионального направления Лаборатории литературоведческих исследований, благодаря энтузиазму талантливых литературных критиков - канд. филол. наук Н.Л. Карпичевой, доц. Т.А. Таяновой было создано благодатное научное, художественное пространство для творчества одаренной молодежи.

Однажды в конце лета мы ездили в «Магнитогорский дом печати» забирать тираж её новой книги. Нужно было видеть Наташино лицо! Как ребёнок, получивший желанный подарок, она разорвала бумагу и бережно достала из пачки свою книжечку (она их так ласково называла), открыла, пролистала, положила обратно, погладила, довольно улыбнулась... Это было 31 августа 2017 года, а забирали мы «Книгу рыб». Она подписала её мне: «В последний из дней незнания 2017 года н. э. от автора».

А ещё я буду её помнить, читать стихи (в голове они звучат голосом Наташечки) и пытаться понять, о чём она хотела нам рассказать — непостижимая, а теперь и вечная...