Воспоминания

— Ты сказала, что с детства знала, что ты поэт. Или с детства шла к этому?

— Да, с детства шла к этому. У меня была библиотека… Это была не моя библиотека — папина, которую он собирал с молодости всю свою жизнь. И так получилось, что я была основным её читателем. И какие-то такие книжки, которые в принципе дети не читают, допустим, Бродского, я читала в 9-10 лет. Хотя мне было не очень понятно, о чём это, тайнопись меня увлекала. И я не ставила книжку на полку, пыталась продираться сквозь эти смыслы. Писать я хотела уже тогда, а получалось как получалось.

— Когда начала?

— Сложно сказать, когда начала писать. Осознанно лет в десять, когда я понимала, что это не баловство, не обычный интерес к творчеству, который бывает у детей, когда им всё интересно, когда всё переворачиваешь, фантазируешь. Это какой-то другой этап — когда отгораживаешься от всего пространства, создаёшь себе какое-то собственное пространство и никого туда не пускаешь.

— Когда свои стихи начала читать и тебя стали представлять как поэта?

— Я и сейчас их не могу читать. Это было очень-очень поздно, уже в Магнитогорске, когда я училась в университете. И это, наверное, было не на первых курсах, может, на пятом.

Есть какие-то обязательные вехи, которые ты должна проходить. То есть тебя должно признать некое профессиональное сообщество, или которое тебе представляется профессиональным. Ты должен получить какие-то отзывы. Ты должен пройти через печать — не через какую-то такую самиздатовскую, а именно профессиональную — журналы литературные. Нужна какая-то профессиональная среда. Это момент саморегистрации, что ты можешь начать о себе думать как о человеке, для которого это не хобби.

— Правильно я помню, что ты была самым молодым поэтом, вступившим в Союз писателей России в Челябинской области?

— Потом этот рекорд побили. Но это было не рано — в 22-23. Это много. Это вообще уже много. Я же имею дело с пишущими людьми, даже когда не очень хочу, но так получается, что всё равно они оказываются в поле зрения. Это люди взрослые. А дети в 5-6 лет высказывают такие мысли, до которых взрослые доходят в 60! Поэтому 22 – это какая-то суперзрелость. Для меня это не было рано.

Из статьи «Живые слова Натальи Карпичевой»

17 апреля 2008 года, четверг. Потом таких четвергов будет много. Но в тот день в библиотеке проходили Люгаринские чтения, посвященные 100-летию со дня рождения поэта, первостроителя Магнитки Михаила Люгарина. Были приглашены гости из Белорецка, южных районов Челябинской области, библиотекари Магнитогорска. Среди приглашенных — и заслуженный работник культуры России Владислав Аристов, и члены Союза писателей РФ: поэты Александр Павлов и Сергей Рыков, прозаик Анатолий Тюменев. Были приглашены и преподаватели МаГУ, работающие в Лаборатории литературоведческих исследований: к. ф. н. Татьяна Таянова и поэт Наталья Карпичева. Наталья Леонидовна не была среди выступавших, но внимательно вбирала информацию. Первое знакомство скорее было «фотографичным». А день был для Магнитогорска знаменательный: из Москвы артисты драмтеатра привезли «Золотую маску». Для Натальи же Карпичевой это было знакомство с библиотекой (филиал №6 имени Михаила Люгарина), в которой ей предстоит впоследствии осуществить многое.

Я восемь лет подряд в жюри фестиваля и должен сказать, что «Видеостихия» очень выросла за эти годы. Фестиваль формирует и двигает вперед этот жанр, люди ориентируются на него. Видеопоэзия существовала до «Видеостихии», существует параллельно ей, но чем дальше, тем больше слова «видеопоэзия» и «Видеостихия» становятся синонимами.

Я хочу вспомнить Наташу Карпичеву как идейного вдохновителя и сотворца этого замечательного дела. Я всегда говорил: многие стремятся попасть в центр мира — есть у них такая мечта. А кто-то берет этот центр и помещает его сюда — под ложечку, в свое сердце. Эти два человека, Игорь и Наташа, так и сделали: они просто взяли и поместили центр мира в свои сердца. И теперь мы видим фестиваль мирового уровня, начатый буквально «на коленке», а ставший потрясающим мировым высказыванием.

Из речи на церемонии подведения итогов фестиваля (2025 год)

Бывает "сложная" сложность, трудная... - от такой хочется отмахнуться и идти дальше лёгким шагом. У Натальи Карпичевой сложность языка - манящая и интригующая... Мужской стиль, интеллектуальный, невероятно образный! Помню, вчитываясь в её ранние строчки в ЖЖ ("Живой журнал"), мне хотелось их понять, дорасти до её стихов, стать лучше...
Наташа - как комета: пролетела - и осветила всё удивительным светом, а мы остались наслаждаться этой красотой, подняв головы высоко-высоко и задумавшись над чем-то своим... У неё - свой Космос, своя Вселенная. Осталась непостижимой – на вырост...

Чаще всего Наташа вспоминается мне в больничной палате, с розой (я подарила ей розу, когда пришла к ней), которую, казалось, ей и держать было трудно, настолько Наташа тогда была слабой. Но даже через эту слабость ощущалась её невероятная сила – не физическая, нет, а какая-то неземная, почти космическая. К розе прилагался блокнотик кислотного цвета – для записи стихотворений, спросила: – Пишешь? Ответила со светлой улыбкой: – Начинаю потихоньку!

И вот это ощущение невероятной хрупкости в сочетании со светлой силой – пожалуй, главное мое воспоминание о Наташе.

Интересно, что почти все всплывающие в памяти моменты, связанные с очным участием Натальи Карпичевой, светлые и солнечные. Причем это не ядовитое южное солнце июля, а мягкий, рассеянный свет уставшего и мудрого уральского августа, когда тепло, но не жарко, светло, но не ярко, мягко, но как-то не изнеженно, а… собранно, что ли. Да, именно: Наталья для меня всегда – мягкая концентрация, добрая сосредоточенность, направленный свет.

Кажется, была осень 2010 года. В тот вечер я пришел к Наташе с двумя бутылками шампанского. Она открыла и пригласила пройти в свою крохотную комнатку институтского общежития.
К этому времени мы уже несколько раз виделись на заседаниях клуба «Девять первых» (9/1), воссозданного тогда поэтом Николаем Якшиным в библиотеке № 6 на улице Грязнова (она же - «Люгаринка»). Поначалу я не выделял Наташу как-то особо, если не брать в расчет ее хирургическую филологическую точность в клубных дискуссиях. Мне нравилась ее обезоруживающая, жестокая правда профессионала, заставляющая дилетантов немного поджимать хвосты. Кроме того, в Наташе жила открытость для чего-то нового и большого.
В итоге я принес на ее суд в комнату институтского общежития, помимо шампанского, видеопрезентацию к своей новой книге стихов «Палеонастоящее». Это был мой первый киноопыт с элементами видеопоэзии, и от вердикта Наташи зависело, в какую сторону утащит меня судьба. Утащило в итоге нас обоих в один омут, в котором значения слов, первозданность и наше человеческое предназначение сливались в невыразимую радость родства.

— Можно сегодня поэзию сделать не просто делом жизни, а делом жизни и работой?

— Зарабатывать? Это сложно. Там много факторов. Во-первых, где ты живёшь, это важно. Иванов — скорее исключение счастливое в российской действительности, человек, который сам может своё пространство устраивать и из провинции диктовать некие свои условия. Провинциальным литераторам это сложнее в разы, может, в десятки раз, чем столичным. Потому что здесь другая ситуация с издательствами, со спросом.

— А тебе интересна эта история?

— У меня, наверное, нет таких качеств, которые бы позволили мне на этом зарабатывать. Это человеческая какая-то хватка должна быть, когда ты администратор сам себе. Или завести себе такого администратора, который будет идти на риски. Может, у меня недостаточно для этого мотивации. Да и в принципе таланта, может, недостаточно. Не думаю, что я пишу что-то такое исключительное, что может быть настолько интересно. Это нормальная история для провинциального литератора, когда он зарабатывает где-то в другом месте, а литература остается каким-то смыслом, средоточием.

— Сейчас нет заказа на три месяца?

— Нету. Сейчас есть какие-то свои циклы. Период карантина прошёл. Ты как-то отчуждаешь те тексты, корпус такой, который в этой книжке… Ты перестаешь им жить. Ты перестаешь ощущать как что-то происходящее сейчас, смотришь на это как на какую-то законченную историю: на полочке лежит. Нужно что-то новое. Нужно заводить себя на новый виток.

Из статьи «Живые слова Натальи Карпичевой»

Я читала (тоже вслух) стихи Наташи в нашей деревне. Наша соседка — человек, по-русски говорящий плохо (читать вообще не может). Так вот, она встала и, когда я умолкла, попросила почитать ещё. Я спросила её: зачем ей? Человек русский язык почти не знает. Она сказала, что это звучит как что-то светлое и святое.
Это пожилая женщина за семьдесят, которую в деревне у нас не слишком любят за её отстранённость. Она смотрела на Наташино фото и улыбалась. Сказала: «Эта искра понимает детей, а пишет для духов».

После окончания вуза Наташа осталась работать на кафедре литературы ХХ века. Нужно было где-то жить… Благодаря профкому студентов и преподавателей (председателем тогда был И. Н. Скуридин) и просьбам коллег по кафедре Наташе выделили маленькую комнатку в общежитии № 3. Требовалось создать уют, домашнюю атмосферу — так, по крайней мере, считала я, а моя Наташка, похоже, об этом и не думала. Я подключила свою подругу, очень добрую и отзывчивую женщину, мать троих детей. И вот в течение недели в комнате у Наташи уже стоял старенький, но рабочий холодильник, на полу лежал толстый шерстяной персидский ковер (чтобы было теплее), появилась и необходимая кухонная утварь…

Летом Наталья затеяла в своей комнатушке ремонт. Когда я однажды зашла к ней с овощами и фруктами из сада, то увидела на стене самодеятельную роспись: удивительно светлый, летний, солнечный сюжет с птицами и, кажется, бабочками… Наташа неплохо рисовала; видимо, они с сестрой летом над этой росписью и потрудились.

Совсем недавно у меня в голове всё соединилось: в стихах Наташи так много птиц и летающих людей, её лирические герои постоянно поднимаются над землей; те же птицы и крылья — в её рисунках… Видимо, моей девочке было настолько тяжело перемещаться по земле, когда боль сковывала движения, что душа рвалась ввысь, душа хотела летать… Крылатая ты моя, Наташенька…

Весна, 2013.
Иногда бывали депрессии. Или просто пасмурно на душе. Один из таких разговоров. Мини-неотложка Вконтакте. По разговору заметно, что она раскрываться болью не хочет. Не любила жаловаться. Может, потому боли этой (или ее послевкусия или ее предчувствия) в стихах так много.
-Наташ, у тебя все в порядке? Что-то волнуюсь я. Волнение это появилось после прослушивания композиции «Доброта» в «Соли» (группа Наташи Вконтакте «Соль воды»). И усилилось, когда поняла, что под своим аккаунтом ты сюда почти не заходишь (в ВК у Наташи была еще одна страница под ником Роман Никаноров). Все хорошо? Приходи сегодня на детский фильм «Вам и не снилось»... (речь идет о просмотре в киноклубе Академического лицея, куда Наташа иногда захаживала, обсуждала фильмы вместе со мной, студентами и школьниками).
-Привет, Тань. Столько всего навалилось, на многолюдной странице сил нету сидеть. Болею-депрессую, сплю, сны какие-то всё воспалённые.
-Ясно. Надо жить, как Чехов в «Трех сестрах» завещал. Даже когда невыносимо, надо жить. Ты к людям выходи погреться иногда. Вот Кирилла Медведева приходи послушать, он будет читать стихи в лицее (речь идет об очередной творческой встрече в Академической лицее, организуемой тогда мною). Держись!
-Спасибо тебе, хорошая Таня, ты всегда нужные слова находишь. И дела нужные))...
-Наташ, все выправится, или как там у Булгакова - все будет правильно, на этом построен мир.

Она однажды пришла на мой так называемый творческий вечер. И как же это было волнительно и приятно! Такие встречи происходят всегда суетливо. Но со временем (прокралось всё-таки время) суета осыпается, и остаётся улыбка на лице. Словно это было вчера. Словно это происходит сейчас. И ты снова слышишь, как она читает. Вспоминаешь, как она смеётся.
Тогда, давно, Наташа выглядела словно с другой планеты. То, как кто-то выглядит, зависит от свежести взгляда. Потом взгляд притупляется, и свежесть сменяется узнаваемостью. Вот как выглядит настоящий поэт? Так, как Наташа. И делайте со мной что хотите, но я не встречал больше никого, с кем бы это было так.
Сегодня День сурка. Мы снова встретились. И вспоминается одно из самых любимых стихотворений Настоящего Поэта Натальи Карпичевой.

Наташин талант всегда был обременён грузом нездоровья. Однако она никогда не акцентировала внимания на том, что её мучают боли. Хотя и не скрывала: приходится сидеть на обезболивающих и проходить гормональную терапию.
Помню, как я навещала её в больнице. Очень у неё тогда был печальный период. Она жаловалась, что окна смотрят аккурат на морг. Её это очень угнетало. Мы с ней в этом похожи: зацикливаемся на подобных деталях. Сборник, который вышел спустя какое-то время, тоже был довольно мрачный, на мой взгляд. Ещё не забуду, когда Наташа попала в реанимацию. Как гром среди ясного неба… Я тогда очень напугалась. Когда её перевели в общую палату, мы нагрянули большой (для послереанимационных пациентов) компанией: я, Таня Таянова и музыкант Альберт Губайдуллин. Я принесла ей тёплое картофельное пюре, кормила с ложечки, а потом зашла строгая медсестра и сказала, чтобы мы не давали горячую еду — это опасно. И я напугалась ещё больше.
А про последнюю болезнь я вообще ничего не знала. И от этого мне очень горько. Почему? Зачем? Как так? Нет ответов на эти вопросы. Но они стоят в голове и не уходят.

Из нашей переписки ВК (19 сентября 2011)

Я:

Я тексты наизусть не смогла выучить твои. Но три, на всякий случай для читки выбрала. С заклаТками) кто вот только захочет слушать их по книжке... вопрос.
Я верю, что все , кто туда придет, придут именно тебя послушать. А так как ты будешь читать стихи, то это уже супер и все хорошо сложится. без всяких особых приветствий и шарканий.
Ну разве что только поклон лаборатории («лаборатория литературоведческих исследований»), что на ее базе и т.д...)))
Удачи тебе большой!!!

НАТАША:

Спасибо, Танюш. А читаешь ты потрясно, гораздо лучше меня. Мне вот даже не верится, что это я могла такое написать, когда я слышу, как ты читаешь. Я тоже половину своих текстов наизусть не знаю. Поэт Быков сказал, мол, это неприлично стихотворцу своё знать)))

— В поэзии что главное для тебя?

— Ощущение отрыва, ощущение того, что ты можешь играть с… Есть такая ситуация, которая нам дана: есть опыт наш, он в некотором таком зафиксированном состоянии, не знаю, что там правильно, что там неправильно, когда ты можешь в этих рамках творить некое такое безумие, поддерживать персональный градус безумия. При этом оно существует, оно не разваливается, оно многим непонятно, но есть группа людей, которым это понятно, доступно, и именно на них ты ориентируешься, потому что понимаешь, что если ты там где-то перегнул, то это рассыплется на уровне взаимопонимания. То есть ты ориентируешься на небольшую группу, референтную, можно сказать, хотя это дурацкое слово. Твои несколько читателей, может, несколько десятков. Когда их становится уже несколько сотен, тогда это уже сложно ощущать и контролировать. Нужен такой круг обязательно, которым ты даже несколько слов будешь начитывать или посылать по почте. Нужна такая экспертиза.

— Пишешь ты часто?

— Сейчас нет. В молодости часто писала, бывало и каждый день. Сейчас я могу годами не писать. Иногда может случиться такое, что у меня появляется какое-то издательское предложение, грант, когда от меня через три месяца могут потребовать книгу, а я понимаю, что для этой книги у меня ещё ничего нет. Нет даже идеи, о чём она может быть. И за эти три месяца приходится так наладить процесс, чтобы они написались. И такой опыт был. Один раз. Я бы не хотела его повторять: ты себя на жёстком планировании держишь, техзадание себе даёшь.

— Поэзия для тебя — дело жизни?

— Да. Это единственное, что остаётся, потому что всё на периферии может меняться, а вот это остаётся в центре. Это смысл, наверное, способ существования вообще.

— Сколько на сегодняшний день у тебя книжек?

— Шесть. Но они так неравномерно выходили. Сначала три сразу, потом несколько лет какого-то молчания, искания, перелома. Хотя вот первые три я вообще сейчас читать не могу. Я когда их вижу, всегда хочется спрятать, задвинуть. Потому что идёшь, как-то прогрессируешь, развиваешься, у тебя становится совсем другим мышление, в принципе ощущение себя в пространстве, а там всё было по-другому. Как появляются 3D, 4D, а у тебя там всё в одной плоскости.

Из статьи «Живые слова Натальи Карпичевой»

Наташин путь в поэзии — это ввысь и вглубь. Ввысь — потому что со времён её первого сборника (по-девичьи лёгкого) стихотворения усложнились и по содержанию, и по форме. Вглубь — потому что взгляд на мир стал пристальным, иногда пророческим. Когда произошёл этот переход? Он был постепенным.

Возможно, я ошибаюсь, но это связано с пониманием, что жизнь её вряд ли будет длинной. Она говорила мне прямо: «Я же понимаю, что, скорее всего, рано умру». После отлёжек в больнице, после бесконечного лечения и болей, когда понимание своей хрупкости и конечности возникает не мимолётно, а присутствует всегда рядом, как тень, — эта тень начинает высвечивать что-то важное, то, что нам невидимо и неведомо. Причём в жизни-то это никак не проявлялось. Бывает же, что люди становятся чересчур набожными, ударяются в какие-то оздоровительные практики и прочее. А Натали просто продолжала жить. Работать. Общаться. Улыбаться. Её внутренний рост отчётливо отразился в её поэзии.

И чем больше было это заглубление, тем меньше требовалось ей пустого общения — ну, такого, чтобы «просто так». В последние годы у нас вообще не было общения вживую, исключительно письменно-фоточное. А если вживую — то только на презентациях книг и премьерах фильмов. Возможно, именно такой уход от людей и был необходим ей, чтобы лучше видеть этот мир со стороны.

Наташа в тот год поступила в МаГУ, а я в то же время училась на последнем курсе колледжа. Мы приехали на день раньше, чтобы решить проблемы с заселением. Так как был уже вечер, пошли ночевать в моё общежитие на Дружбе, 36. Сходили за продуктами, достали посуду, которая оставалась в комнате на лето: две кастрюли — маленькую алюминиевую и эмалированную. Сварили макароны, в алюминиевой кастрюле пожарили сардельки с помидорами, а на десерт у нас было два больших спелых персика! Так мы отмечали начало Наташиной студенческой жизни. Сардельки, пожаренные в кастрюльке, стали нашим локальным мемом.

Стихотворение Натальи Карпичевой "Уходишь?" – это лаконичный монолог, передающий боль расставания и невысказанное желание понять причину ухода. Автор сконцентрирована на эмоциональной тяжести прощания, выраженной через минимальное количество слов. Ключевой особенностью стихотворения является его построение. Короткие предложения, каждое из которых является отдельным смысловым блоком, усиливают ощущение фрагментарности и разорванности, отражающих состояние лирической героини. Вопросительное название "Уходишь?" сразу вводит в атмосферу тревоги и ожидания, а отсутствие рифмы и ритма создает эффект естественности и искренности.
Центральная тема – расставание – тесно связана с мотивами одиночества, боли и невысказанной надежды. Героиня осознает неизбежность ухода, но ее слова содержат внутреннюю борьбу между принятием и стремлением к пониманию. Мотив невысказанности подчеркивает невозможность или нежелание прямо спросить о причине, что усиливает ощущение драматизма. Выразительность стихотворения достигается за счет простоты и лаконичности языка. Отсутствие сложных метафор и эпитетов компенсируется концентрацией на эмоциональной насыщенности каждого слова. Именно в этой простоте кроется сила воздействия, позволяющая читателю сопереживать героиню и чувствовать ее боль. Стихотворение оставляет впечатление крика души, сжатого до нескольких скупых строк.
Эмоциональная окраска стихотворения создается за счет употребления глаголов в настоящем времени ("уходишь", "молчишь"), что подчеркивает актуальность переживания и ощущение происходящего "здесь и сейчас". Отсутствие развернутых описаний внешности или обстановки фокусирует внимание читателя исключительно на внутреннем состоянии героини. Это интимное пространство, в которое читатель погружается, ощущая свою причастность к происходящей драме. Смысловая многослойность стихотворения проявляется в возможности различных интерпретаций причины расставания: осознанный выбор одного из партнеров или же результат накопившихся противоречий и непонимания. Автор оставляет этот вопрос открытым, позволяя читателю самому заполнить пустоты между строками опытом собственных переживаний. Структурно стихотворение организовано таким образом, чтобы каждое слово имело максимальный вес. Отсутствие лишних деталей и повторов создает эффект сжатости и интенсивности. Это похоже на короткий вздох, за которым скрывается целая буря эмоций. Именно лаконичность делает стихотворение запоминающимся и глубоко проникающим в сознание.
В заключение можно отметить, что стихотворение Натальи Карпичевой "Уходишь?" – это творение мастера Слова. Автор использует минимальные языковые средства, но при этом создает мощный эмоциональный эффект, заставляя читателя задуматься о природе расставаний, одиночества и невысказанных чувств. Это стихотворение – своеобразный ключик к пониманию хрупкости человеческих отношений и важности искреннего общения. Простота формы и искренность содержания делают его близким каждому, кто переживал боль расставания.
"Уходишь?" – это не вопрос, это крик души, застывший в нескольких коротких строках.

В середине нулевых годов мне посчастливилось исполнять роль научного руководителя Наташиной кандидатской диссертации по поздней новеллистике В. Гроссмана. Именно посчастливилось, так как, сотрудничая с аспирантом, который не только имеет собственную точку зрения на сложные явления литературного процесса, но и аргументированно отстаивает её, получаешь истинное удовольствие.
Наташа при всей её скромности и даже некоторой отстранённости от суеты повседневности, когда вступала в дискуссию по той или иной животрепещущей проблеме, говорила коротко, но ёмко. Она, если в том возникала необходимость, не уходила от острых вопросов. Показательно, что не без удовольствия принимая участие в мозговых штурмах, после завершения генерации идей с успехом выступала в роли критика, демонстрируя при этом неординарность и убедительность суждений.
Остаётся с прискорбием сожалеть, что столь яркая личность покинула нас на взлёте своих творческих сил. Светлая память этому замечательному человеку.

«…И рукопись не горит» — Н. К. остаётся во мнении, провозглашающем сию, казалось бы, тривиальную, но незыблемую концепцию… И в том же «Либретто для» она полагает, «что кажется Бог собирается, три — три — три, четыре пришлось не к слову». Как горят рукописи — я тому свидетель, ибо самолично сжёг, можно сказать, ритуально (на вершине горы Мохнатой) тетрадь рукописей поэм, написанных в пору, когда «в тебе навигации — ноль, а рехнуться — льзя». И Бог (пусть сказано будет не к слову) махнул на сие, да и на меня, десницей… И ещё в «Либретто для» есть несжигаемые слова: «Храни тебя, Боже, в холоде головы».

Наташа любила удобную, ярку обувь и синюю тушь, а однажды она сменила причёску, которая вдохновила меня на смену имиджа, а многие наши коллеги стали красить ресницы в синий цвет.
На работе Наташу знали как безотказного, ответственного, талантливого, добросовестного и трудолюбивого человека.
Говорят, что человек жив пока о нём помнят. Наташу будет помнить каждый, кто был с ней знаком, я буду помнить её всегда.

Идея Наташи и Игоря провести фестиваль «Видеопоэзии» была воспринята мной с осторожностью. С одной стороны, мы уже видели успешный опыт взаимодействия поэзии и кино в исполнении ребят. Ранее они успели реализовать проект «Мгновения», в котором к прочтению поэтического текста добавилось чтение визуальное. Вместе с тем поэзия сама по себе — жанр довольно сложный, мало популярный среди читателей. Мне казалось, что идея не сможет найти большого отклика в широких кругах.

И всё же Наташа и Игорь рискнули.

Первый сезон «Видеостихии» собрал 120 работ. Тогда это звучало ошеломляюще!

В молодом промышленном городе произошло рождение поэтического фестиваля принципиально нового формата. С каждым годом фестиваль неуклонно набирал обороты, расширяя границы во всех смыслах этого слова, открывая новые имена в мире поэзии и заставляя переосмыслить давно известные поэтические тексты.

Сегодня «Видеостихия» является неотъемлемой частью культурной жизни города и страны. Фестиваль продолжает жить, несмотря на то что Наташи нет с нами. Его путь начался с прихода в библиотеку скромной и хрупкой девушки с необъятным глубоким внутренним миром, вместившим в себя любовь к людям, к слову, к поэтическому тексту. Путь, который продолжится и всегда будет связан с именем уникальной поэтессы Натальи Карпичевой.

В 2001-м, когда я поступила в МаГУ на журналистику, Наташа уже была третьекурсницей — взрослой и недосягаемой. До появления журналистов деление студентов на филфаке было чётким: писатели и читатели. Творцы — авторы прозы, поэзии, даже КВНовских шуток — всегда стояли на факультете особняком: их знали все и боготворили.
Нас, первокурсников, традиционно познакомили с литстудией и с газетой «Мой университет». Так вошли в мою реальность редактор Виталий Владимирович Цыганков, руководитель университетского ЛИТО Юрий Фёдорович Ильясов, юная, светлая Наташа Карпичева и многие другие творческие люди, которые до сего дня являются для меня точками света.
Тех, кто приносил в газету поэзию, Юрий Фёдорович регулярно высматривал в университетских коридорах и звал зайти на чай. В редакции вечно стоял крепкий махорочный дым. На рабочем столе, на подоконниках и стульях стопками лежали книги, рукописи, исчерканные листки. В его кабинете я никогда не слышала литературоведческих терминов или конкретных оценок, но чувствовала, что здесь живёт вдохновение. Разбирая принесённые студентом-поэтом тексты, Юрий Фёдорович часто пронзительно, увлечённо, громко начинал читать вслух. Это были стихи студийцев.
О Наташе Карпичевой я впервые услышала именно от Ильясова. Он читал наизусть, а летучие строки юношеской поэзии неслись в распахнутые двери и окна. Узорчатость и образность текстов Наташи, её сложные рифмы и переносы, а главное — так чётко проявляющийся за сложной структурой смысл — озарили меня!
Близкого знакомства у меня с Наташей не случилось, но мы знали стихи друг друга, а это много! У нас были тёплые взгляды и полуулыбки поддержки на конференциях и конкурсах чтецов, общая колыбель всей читающей братии — читальный зал, университетская событийка и общая почва, которую давал филфак. Когда была издана книга Наташи «Разговор с рассветом», я страшно гордилась, что знаю автора.
Сейчас, когда уже нет университета и нашего филфака, Юрия Фёдоровича и Наташи, особенно остро ощущается, что гуманитарный вуз стал для Магнитки эпохой, которой, наверное, не суждено повториться…

Тогда я не осознавала, конечно, с каким ЧЕЛОВЕКОМ свела меня судьба. И не могла взять в толк — как рождаются её стихи, откуда эта боль, безысходность, трагизм… Даже страшно было… Ведь вроде простой человек из плоти и крови, девчонка — откуда всё ЭТО? Откуда-то сверху…

Потом, когда я уже работала, а Наташа доучивалась или была уже аспиранткой (не суть, в общем), её положили в больницу (для жителей Магнитогорска — «трестовскую»), в ревматологическое отделение. Я приходила к ней, и она рассказывала, что в её палату вечером и ночью светит уличный фонарь. И в этом свете фонаря она пишет стихи и написала много, на целую книжку. И хотела назвать эту книжку «От фонаря»… Но такое название не пропустили, и книга была названа «Зима понарошку»… Эта книга и ещё самая первая Наташина книга у меня есть… С её подписью… А на второй написано: «Давай чаще встречаться»…