Воспоминания

Когда говорят «она держалась особняком», это определение можно трактовать по-разному. Иногда подразумевается гордая отстраненность. А иногда - просто пребывание где-то в параллельно текущем потоке. Как будто человек идет по берегу реки, полностью погруженный в свои мысли, и даже не особо осознает, что рядом происходит какая-то речная жизнь.

Наташа была как раз из второй категории. Она появилась в литобъединении Ильясова без каких-то представлений и объяснений. Просто однажды обнаружилось, что за одной из парт сидит еще одна девушка - тихо слушает, ничего не говорит. После наших собраний никогда не остается перекинуться парой слов с кем-то из участников. Да и приходит очень эпизодически. Лучше даже сказать - редко.

Как потом оказалось, чаще она предпочитала показывать свои стихи Ильясову не в формате литобъединения, а наедине, без лишних глаз и ушей. У него была комната в общежитии №2 - самой неуютной из всех общаг МаГУ. Длинные коридоры, удобства на этаже, постоянный шум. Разница между тем, как жил он и как жили студенты, заключалась только в том, что мы такую комнату делили на четверых, а он там размещался один.

Так вот, к Ильясову можно было прийти в любой день со своими тетрадками или блокнотами, показать свежее стихотворение, а не ждать целую неделю. Особенно если ты живешь в том же общежитии. А жили там из нашего литобъединения двое - я и Наташа Карпичева.

Писала она много, поэтому постоянно приносила Ильясову все новые и новые тетрадки со стихами. И через какое-то время он чуть ли не при каждой нашей встрече начинал цитировать строчки из ее стихов, разбирать отдельные отрывки. А поскольку саму Наташу мы почти не видели, она стала превращаться в квинтэссенцию собственных стихотворений. Человек-текст, сотканный из слов и лишенный оболочки. По крайней мере, в моих ощущениях это было так.

Я с ней чуть ли не впервые заговорил на церемонии награждения премией Константина Нефедьева. Мы оба в 2003 году стали лауреатами - была торжественная часть, была экскурсия по ММК для всех призеров. Я и сам не большой любитель таких мероприятий, но по Наташе было видно, что она и вовсе охотно сбежала бы, если бы только могла. Пришла лишь потому, что Ильясов категорически настаивал, что это важно. Так и сказала мне.

Кстати, целиком всю программу она уже не выдержала. С вечерней фуршетной части мы, переглянувшись, решили сбежать. Не знаю, как было потом, но в то время она явно чувствовала себя совершенно отдельно от городского литературного процесса и вливаться в него желанием не горела.

После этого мы уже не просто кивали друг другу, когда где-то пересекались, а немного беседовали. В близкое общение это не переросло, но какой-то лед в любом случае был сломан.

Общаясь с Наташей, я не удержалась и сказала ей, какие литературные ассоциации рождают у меня её тексты. Призналась, что, читая её стихи, ощущаю на языке привкус Латинской Америки — отзвуки Борхеса, Федерико Гарсии Лорки, Хулио Кортасара, Габриэля Гарсии Маркеса… Наташа лишь улыбнулась и заметила: «Латиносы не проходят бесследно, это школа чувственности».

Какое меткое определение — «школа чувственности»! Действительно, литература испаноязычных мастеров учит особой эмоциональной глубине, и Наталья блестяще прошла эту школу. В её поэтическом почерке чувствуется и борхесовская мистичность, и лорковская образность, и кортасаровская игра воображения. Но при этом её голос остаётся абсолютно самобытным — ярким, смелым, женственно-мудрым.

Наташа мыслит нестандартно, так, как если бы никогда и ничего не боялась. В каждом её стихотворении ощущается эта творческая смелость и жажда открыть новые горизонты чувств.

В поэзии Натальи Карпичевой есть одна странная особенность: она начинается там, где заканчиваются слова. Вернее, там, где слова перестают быть просто словами и становятся чем-то иным — веществом, материей, плотью мира. Читая её, ловишь себя на том, что между строк возникает затишье, которое длится дольше, чем сама строка.

И в этом интервале, в этом зазоре вдруг проступает то, что не поддаётся описанию, — та самая «абсолютная, невысказанная вода», с которой всё начиналось и к которой всё возвращается. Тишина здесь — не пауза между звуками, а дверь. Та, что открывается только тому, кто умеет ждать и вслушиваться. За этой дверью — целый мир.

Четыре сборника Натальи Карпичевой — «…когда я была большой», «Кукла Бога», «Книга рыб», «Этюды и ноктюрны» — и есть этот мир. Язык в нём удивительно естественен: здесь слова не подбираются по законам благозвучия, а «живут той жизнью, какой живут обитатели водоёма, неспешно перемещаясь в безграничности среды». Они имеют вес, плотность, солёный привкус на губах. Они могут ранить, как осколок стекла, или убаюкивать, как тёплая волна.

18 февраля 2016 года. Этот вечер запомнился не только мне, но и Игорю. После работы мы решили отметить Всемирный день пельменя, собственноручно их приготовив. По пути на съемную квартиру Наташи (тогда она жила возле военкомата) зашли в магазин за мукой, фаршем, наверное, и яиц купили.

На малюсенькой кухне хрущёвки втроём было тесновато. На плите работала только одна конфорка. Наташа предупредила, что газ еле горит, поэтому воду поставили сразу. Но это прелюдия.

Оказалось, что месить тесто втроём — то ещё занятие (вспомнилась басня Крылова). Мы с Наташей перестарались с мукой, тесто не вымешивалось, Игорь советовал ещё добавить муки. В конце концов очень крутое тесто было готово. Лепили сообща, а на огне медленно кипятилась вода.

Первая партия пельменей была готова, когда за окном было уже совсем темно. Расположившись в комнате за журнальным столиком, принялись трапезничать. Тесто было круче мясной начинки. Круче «козьей ножки» стоматолога-хирурга! После очередного пельменя у Игоря не стало зуба (слабо держался, видимо). Но невзирая на это, он предложил сделать пельменный день нашей традицией в надежде, что следующий раз мы справимся с замесом теста.

P.S.

Традиция прижилась и стала одной из любимых. Пельмени мы с Наташей делали уже под Новый год (лепили много), и хватало нам их до весны. Это были большие настоящие «семейные пельмени» со складочками от наших пальцев.

Она очень любила эти вечера лепки (обычно мы управлялись за два вечера), что-то в этом было из ее и моего советского детства. Та самая «добрая» близость наполняла кухню. Она садилась по правую от меня руку и принимала раскатываемые лепешки. Слепив пельмешек, разглядывала его (хорош ли) и клала на лист с мукой.

Тогда — перед встречей 2025 года — это были наши последние «на двоих» с Наташей пельмени. Теперь перед Новым годом Наташа просто смотрит, как я леплю пельмени и улыбаюсь.

Игорь Гончаров

Диагноз, поставленный в брединской больнице, слава Богу, не подтвердился. Но состояние оставалось тяжёлым: жуткие, непрекращающиеся боли в суставах не позволяли ей даже подняться с постели без обезболивающих.

Однажды я спросила её:

— Натусь, может, пойдём в церковь?

Тогда я и узнала, что моя девочка даже не крещёная. На предложение покреститься она ответила без промедления:

— Да, пойду. Я хочу…

Было морозное январское утро. Мы поехали в храм в посёлке Агаповка: там всегда спокойно, мало людей и всё как-то по-настоящему. В тот день в таинстве участвовали только двое: Наташа и маленький ребёнок. Когда всё закончилось, я увидела на её лице тихую улыбку. Яркое зимнее солнце отражалось в её глазах.

У выхода к нам подошла женщина, служившая при храме. Она взяла Наташу за руку и, заглянув в глаза, тихо произнесла:

— Теперь, дочка, тебе легче будет…

Так у неё появился Ангел-хранитель. И я знаю: Наташа не раз обращалась к Богу, когда становилось совсем плохо. И Он не раз на руках уносил её от смерти.

Стихи с водой… они разные… Но в итоге поэт Н. К. выводит иное: «это всё вода, и то всё вода, аллилуйя, это чистой воды вода». Называется «приплыли — выходи на берег»… Но вот строка: «от большой земли и воды — одиночество». И в это одиночество вписаны: «долгий август как интермеццо», и «нестройный хор молодых огней», и «гидросфера улиц» с «жёлтыми такси», и «облачный сидр» над ними, и «трижды вспомнишь о трёх китах», и самоирония — «чем спасаться вообще — обоюдоострой недостаточностью глубины и сна»… Но увы, одиночество, в отличие от воды, не сливается в один сосуд, коим является душа и дух человека, и перелить его в другой сосуд невозможно… В одном безводном стихе так и речено: «и вот остаёшься один на один, один на полтора — с лихвою».

Говорить о Наташе всегда непросто. Слова не передают непостижимое, невыразимое, неуловимое – несказАнное остается нескАзанным... А то, что сказано – даже не маленькая дверца, а едва ли крохотный глазок в мое ощущение ее духовной Вселенной и необъятного поэтического мира, который едва ли может быть разгадан.

Наташа теперь живет рядом с нами в новом воплощении, и кажется, в моей жизни места ей стало даже больше, чем раньше. Пока человек на земле, хотим мы того или нет, воспринимаем его по большей части «одномерно», не имея возможности преодолеть физическую ипостась. Даже преклоняясь перед талантом, мы будто опасаемся в полной мере оценить его масштаб и миссию на земле – во многом в силу самой незавершенности земного пути человека.

Завершение Наташиного земного пути было для меня неожиданным, трагическим и болезненным. Но одновременно оно стало отправной точкой знакомства «заново» на новом уровне и более глубокого осмысления. Все внешнее уходит в прошлое, на первый план выходит внутреннее, глубинное, искреннее – ко всему этому можно прикоснуться через живой источник Наташиного творческого наследия, и здесь нет физических барьеров. Оно – отражение огромной работы духа и преодоления. По духовной силе ей была отмерена и чаша страдания – впрочем, ни одна человеческая жизнь без них не обходится. А путь большого поэта к читателю часто тернист, лавры при жизни мало кому уготованы...

Несомненно, Наталья Карпичева – поэт российского масштаба. Но прежде всего не утратить память о ней должны мы, магнитогорцы. Помните словосочетание «парус над степью» - так называли первый магнитогорский театр. Странным был этот парус, оказавшийся зачем-то в степи, где должен был заслонить собою все грохочущий гигант мировой индустрии.

Да, здесь именно такие, как Наташа, - невесть откуда явившиеся утонченно-возвышенные «паруса», наши трепетные крылья, парящие высоко над тяжеловесной индустриальной рутиной, создают нужный как воздух духовный противовес, зовут к мысли и смыслу, сохраняя живую человеческую душу в человеке.

Есть ли у нас осознание этой необходимости? Ответ даст время. Оно все расставит по своим местам. Наверняка Наташа, которая не занималась продвижением своего наследия, верила в это. И я хочу верить. Как и в то, что смогу когда-то приблизиться к постижению дарованного ею Слова.

Я волновалась ей писать. Мне сказали, что можно прочитать стихи на презентации новой книги «Книга рыб».

На выбор – два текста: «колыбельная» и «жизнь». И в моей душе почти сразу заплескался этот золотой карась, принесенный с рыбалки живым, веруя в жизнь. Которая утекает… А та осень такая светлая была, такая новая – первый курс студенчества, первая любовь, первая любимая книга стихов. Вся, целиком. Рыбка-кабачок неслась на нерест, а Книгу рыб, я пронесла (провезла поездами, проплакала со сна, проговорила, стуча зубами) с собой через такую разную свою юность. И такое это было благо – читать Наташино. Соленое и золотое.

Наташа любила менять имидж, мигрируя от блондинки к яркой брюнетке, почти женщине-вамп, а то вдруг становилась и рыжей бестией. Подозреваю, что и внутренне она менялась, посмеиваясь над миром, который замечал только внешние изменения, и каждый раз неизменно осыпал комплиментами. Во всяком случае, я, воспринимающая мир кожей, а не зрением, однажды Наташу даже не узнала. Всегда стильная одежда на людях и забавные детские пижамки дома – тоже Наташа.

Скомканный, помятый, использованный кислород, а то и вовсе сгущенный до формулы дождя, не просто удачная метафора – диагноз. Диагноз легких, которые разучились (или стыдятся, или боятся или просто больше не помнят как) вдыхать и выдыхать любовь. Наверное, общий диагноз. С призвуком конца. Именно эта установка на диагностирование влечет за собой одну из самых привлекательных черт поэзии Натальи (отсылающую нас к ее любимым Бродскому и Лецу) – афоризацию, «формульность» афоризма: «нет совести печальнее, чем речь». «Что ни вспомнишь, всё бьётся – нечем благоговеть». «Мировая скорбь – мой нехитрый скарб».

Мысль поэта-аналитика работает настолько интенсивно, упрямо, каторжно, нервно, что кажется, будто каждое стихотворение – это сложное уравнение, где есть и запись задачи, и свои неизвестные, и поиск значений и смыслов. Уравнение решается здесь и сейчас, совместно с читателем, без остановки и часто без надежды на ответ. Это некое принципиально невыводимое число ПИ, которое все-таки зачем-то необходимо найти. Карпичевой, на мой взгляд, очень близко цветаевское: «Две любимые вещи в мире: песня и формула».

октябрь уж не отступит – это два,

а стало быть, во-первых, не отпустит:

протяжный сон, продлённая трава

и на зиму засоленное пусто.

(«Октябрь (провинциальный стансы)»).

Героиня Карпичевой – «внепланетянка», «вылитая чужанка», бездомная русалка, страдающая откровенной немотой чувств и «бескожностью». Инородное тело на суше, но и в море/небе не совсем своя. Ее потерянный рай – прошлое. То, что там случилось-произошло, дано обтекаемо. Да и нужны ли объяснения, когда ситуация разъединения, разлучения, разминовения с родным, вечна, как и путь одиночества, вычерчиваемый ею почти в каждом тексте? И именно в присутствии памяти всеохватность и «всеобщесть» одиночества особенно очевидны. «Вот память-именинница, гляди, не оставляет брошенное тело». Но «Что ни вспомнишь, всё бьётся – нечем благоговеть». И «почти ничто о тебе не помнит, и эта дверь могла бы в косяк врасти». Думаю, в ее грустной философии прошлого забвение не кризис памяти, а ее второе имя.

Может показаться, что все сказанное выше ведет к тому, будто Карпичева – поэт минорный, тупиковый, трагический. Однако ее лирическая героиня часто выходит на столь высокий уровень личного существования, что отсутствие гармонии оборачивается некой другой гармонией. Казалось бы, откуда ей взяться, коли не только весь мир, но и мир души ранен, поврежден, не целен? С одной стороны, перед нами беспощадный аналитик потери и разлуки («родилась старухой»), чьи прохладные, но прочные опоры – формульность, аналитичность. С другой стороны, мы видим почти цветаевскую наэлектризованность болью-страстью, вечно плохую погоду самочувствия (зима-осень). Однако все это умиряется мудрым спокойствием и бесслезной, бесстрашной самоиронией философа собственной и «всехней» боли, одним росчерком пера, одним афоризмом побеждающего гамлетовское беспокойство и суету совести: «быть или быть»!

Если человек талантлив, это проявляется в любом его деле. В отношении крёстной я поняла это достаточно рано. Мы часто выходили гулять с мамой и сестрой, но когда к нам присоединялась крёстная, Наташа, обычная прогулка превращалась в настоящую выставку! Мы могли рисовать сухой пастелью в осеннем сквере и получать живые картины, на которых даже деревья были «в настроении». Я и сейчас стараюсь прокладывать маршруты через тот сквер, ведь там стоят те же деревья, что она рисовала.
Мы могли просто идти по аллее, а в итоге получалась целая фотосессия, к которой позже мы придумывали сюжет. Благодаря этому её хобби сегодня я могу хвастаться как смешными, так и серьёзными детскими фотографиями. Творить она могла из чего угодно. Столько всего в этом мире она умела связать и объединить. И она делала это.

Я люблю завершающую четвёрку текста. Любуюсь ей. Она была написана первой. «Сугубый голубой» – это фонетический код всей состоянности, т.е. всех состояний, которым предстояло докатиться, т.е. доплыть, т.е. дотечь до «мытой любви» и «чистой смерти». И они приблизительно равны. Здесь мне виделся волнообразный знак равенства (приблизительности). Мне всегда казалось, что он сбежал (утёк) в математику из поэзии.
Стихотворение пространственное, антивременное, добожественное. Заканчивается, между прочим, «минутой сотворенья»…

Пространственное. Время – опять же межсезонное зависание («море внутри, и реки впадают в кому», «тянет сквозь время, густую его пехоту», но зима уже немного ближе. Гуще в воздухе. Ближе. Т.е. теплее. Т.е. холоднее.
Вертикальное. Вверх – вниз: «долго себя взбирает по дымоходу // близкой зимою тянет из поддувала». Вертикальность леса здесь почти запланированная. Внутреннесть (не горизонтальность) морей и рек – почти случайна. И вертикальность голоса.
Умилительные (почти что мимимишные) лесничесть, избяность, листвяность, поддуванность. Эх, надо было ещё Кажимотку…
Неясыть (серая или обыкновенная) тоже вынута из памяти. И там она очень даже необыкновенна. Она жила в городе, во внутреннем дворе одного прекрасного, но теперь уже бывшего вуза (что само по себе превращало её среду в лес). И однажды она даже стала героем теленовостей. Такой вот непростительный сентиментализм.
закат над городом (раз-два-три)
Безответственное. Это стихо должно было спутать карты тем, кто решил, что автор подборки – 45-летний мужик с трёхмесячной щетиной. А бородатый мужик – как раз перебежчик в адресаты. Стихо очень женское. Даже чересчур. Даже девичье. Потому – про любовь. Милое. Идиллическое. Хотя и без сахара. И без калорий. Одним словом, light. Лёгкое, как считалочка. Про крепость. Про слабость. Про «я – это ты», «ты – это я», а «мы – это мы».

В текстах Наташи мало растворяющих описаний. Она не испытывает большой привязанности к глаголам. Её интересуют имена – постоянные, непререкаемые, окончательные, вечные, весомые философские категории – мир, свет, мрак, огонь, любовь, вера, ложь, пространство и время... В её мире всё приобретает налёт философичности и экзистенциальности, даже лёд, даже сажа – становятся философскими категориями.
Тексты Натальи густы, как произведения раннего Пастернака. Они – многогранники, на сторонах которых – смыслы, то скрываются, то открываются. Иногда они похожи на литую, нерасторжимую цепочку-ряд философских наблюдений-открытий, какими умел думать Бродский: «Это ряд наблюдений – в углу темно, взгляд оставляет на вещи след, вода представляет собой стекло, человек страшней, чем его скелет». Наталья именно так обозначает свой мыслительный процесс – ряды мыслей.

Я прочёл все семь книжек стихов Н. К. (книга «Электрум» не была опубликована при жизни Наташи), принял на осмысление названия некоторых из них, к примеру «По чёрной лестнице из красного угла». Прочёл, а «завис» над последней книгой — «Этюды и ноктюрны». Именно в ней мне открылись, местами до абсурда, новые словесности, сохранившие высокие поэтические тон и звук. Именно с ней состоялась встреча с моим же «воззванием» из эпилога моей книги «Стена»: «Вероятно, любое слово хранит в себе или, быть точнее, содержит в заточении отпущенный ему при сотворении накал, и освободить его есть воля и мастерство пишущего-читающего-говорящего; сие редкостно и не всегда дозволено». Именно там и тогда возникали иные видения-смыслы известных слов и понятий; и обо всём этом я делился в беседах с И. Гончаровым, развернувшихся сразу после внезапной болезни и смерти Н. К. То, что она оставила в своих книгах, оказалось той реальностью, над которой «русский язык ворочается в русском небе». Этой строкой Н. К. завещала нам, собирателям и ревнителям родного языка, мыслить и писать «послания и деяния» новейшего времени России.

В конце июня 2011 она взволнованно рассказала: «Тань, Якшин умер*. Оказывается, уже и 9 дней прошло. Жуткая история, умер один у себя, сидя на диване. Нашёл какой-то сосед через несколько дней, похоронили чужие люди, ни детей, ни жён бывших, ни друзей, - никого не нашли, просто не было информации. Завтра будем связываться со службами, искать его могилу». Я спросила тогда, какая нужна помощь. Ответ (самое главное она всегда говорила сразу, не раздумывая): «Чем помочь, ну, не знаю, можно помолиться за его душу, это лучшая ему помощь».

Память – тоже помощь. Тоже молитва.

*Разговор состоялся 23.06.2011, в день, когда Наталья получила весть о смерти Якшина.

На заседаниях Союза писателей России мы периодически встречались в разные годы. Она всегда мало говорила, но каждая фраза была очень ёмкой, веской — и за счёт умения владеть голосом, и за счёт сдержанных жестов, и за счёт смысла, в который Наташа умела вплетать игру слов. Её знание русского языка поражало. Это был автор, который жонглировал смыслами, звуками, выплетал из слов такое, какое никакой другой бы не смог. И в жизни она говорила часто так — хоть записывай за ней.

Из последнего, что вспомнилось: в 2024 году Ирина Кияшко по моей наводке позвала её напечататься в альманахе «Камская пристань».

— А это не больно? — спросила Наташа.

И шутка вроде, но в текущем времени столько за этим ответом, что даже улыбнуться сил не хватит.

С той встречи 2010 года, по сути, и начался новый отсчет времени. Работая над видеопрезентацией к книге стихов «Палеонастоящее», я придумал название цикла для будущих книг, предполагая писать и далее в ключе истории, назвав этот цикл «Фантастика человека». В итоге я ушел с головой в кино, не написал более ни одной строчки, а Наташа взяла название цикла для своих книг, написав их в итоге пять.
Между нами уже никогда не было той пустоты, что свойственна человеческому общению. Иногда, правда, Наташа слишком уходила в себя (казалось, она не понимает меня), но вдруг оживала продолжением моей мысли — непостижимо точно и глубоко. И так мы шли вместе — от слова к слову, от образа к образу, от действия к действию. По сути, с той самой первой встречи Наташа стала моим камертоном и музой, а я для нее почему-то стал художником (так она называла меня первые годы). Поэзия, кино и безмолвие, необходимое для рождения чистого вещества слова, связали нас в один неделимый атом. Из таких вот атомов и начали появляться на свет все дальнейшие наши проекты: видеопоэзия, кинофильмы, кинофестивали, в том числе «Видеостихия»…

Начало осени, 2011, разговариваем: «Боюсь, Тань, совсем-совсем боюсь. Тем более, что совсем-совсем близких у меня всегда было совсем-совсем мало. Хочу короткий ум, короткую память. Но волосы сейчас отращиваю, только челку всё время стригу. Галина Борисовна* сегодня рассказывала о своей поездке по святым местам – так меня туда потянуло. Никогда не могла равновесие... Принесу тебе свою книжку, наконец. Я сейчас живу в книжном музее имени меня. Везде стопки книжки. Стопок много, а книжка – одна»

*Галина Борисовна Петрова – коллега, друг и крестная мать Натальи.

конец фильма

Вот ведь задачка: рассказать о Наташе Карпичевой. О Поэте, стихи которого бесконечно люблю. О человеке, которого знал лично. Но почему же «знал»? Знаю.
Время — бессовестная условность. Пытается спрятать от нас важное под ярлыком «прошлое» и замаскировать предстоящее под вывеской «будущее». Не в этот раз.
Мы не такие уж большие друзья с Наташей. Скорее — соратники по творчеству. Пусть и пересекались не так часто. Я читал её стихи всем, до кого мог дотянуться, и получал от этого невозможное удовольствие. В этом же и состоит смысл творчества?

2014-й. Гуманитарный университет Магнитогорска закрыт. Вернее, влит в МГТУ. Я предлагаю Наталье Леонидовне место заведующего отделом литературного краеведения. Архивариусом литературной Магнитки Наталья не стала. Она спокойно, но веско сказала мне однажды: «Мне это не интересно».
И случилось много нового, впечатляющего. Наташа Карпичева сменила вектор работы библиотеки по литературному краеведению. Ее проект «Библиовидение» получил много направлений. Зал «Ретро-кино» позволит создать при библиотеке Центр визуальной культуры. Первой ласточкой в этом направлении стал предложенный читателям-зрителям социальный ролик режиссера Игоря Гончарова «Они не подведут», снятый на основе повести Бориса Васильева «А зори здесь тихие…».
Старожил «Люгаринки» Маргарита Шевченко вскоре напишет: «В 2014 году Клео и Мельпомена – музы истории и театра – прочно обосновались в библиотеке, приведя с собой младшую сестру – музу кино – в лице новой сотрудницы библиотеки Наташи Карпичевой. В течение года здесь шла работа над историко-художественным  фильмом «Гидра» с участием актёров магнитогорского драматического театра. Автор фильма – читатель библиотеки, поэт и режиссёр И. Гончаров, соавтор – библиотекарь Н. Карпичева. В их активе также "Видеостихия" – несколько видеоклипов на стихи магнитогорских поэтов».
Да, инновации программы «Магнитогорск литературный» были высоко оценены. «Люгаринка» - стала лучшей в области! А позже состоялся выход на международный уровень – конкурс-фестиваль видеопоэзии «Видеостихия». Наталья работала на износ, будто знала, что времени у нее мало.

После первой публикации стихов Наташи Карпичевой в 3-м томе Антологии современной уральской поэзии, мы встретились, и я её не узнал, потому что на тех фотографиях, которые она мне прислала для книги, была какая-то другая, совсем молоденькая девчонка, а вживую передо мной предстала молодая женщина с пшеничными волосами, с лицом, покрытым какой-то пыльцой, то золотистой, то слегка сероватой (в зависимости от освещения) и с голосом, на котором можно было поскользнуться, если бы он вдруг замёрз, упал и разбился. А потом она стала счастливой и вышла замуж за поэта Игоря Гончарова. И уже через годы мы с Мариной Волковой приехали к ней в больницу, чем она почему-то была сильно смущена. Мы вышли на воздух. Стояло лето. Тепло. Наташа в неброском, но очень ей идущем халатике, тонкая, невесомая вся в серо-золотистой пыльце сказала всего три или четыре фразы. И снова прошли годы, её стихи появились уже и в четвёртой антологии. Я издалека следил, чем они с Игорем были заняты, но и только. Потом Марина Волкова стала мне иногда рассказывать, что Наташа болеет, а Игорь за ней ухаживает. И наконец, как всегда «вдруг» позвонила с фразой: «Умерла Наташа Карпичева». Уже подготовленный чередой смертей близких мне людей, я принял это известие разве что только вздрогнув. Перед глазами ненадолго засверкали серо-золотые мушки и пропали.

Всё забудется. Абсолютно всё, а то, что не забудется, то будет переиначено, переписано так, что, считай, забудется дважды. Забудут и Наташу Карпичеву, но не при нашей жизни. Точно, что не при нашей...

Наташечка хотела непременно поехать в Питер. Она — и отчасти её поэзия — похожа на этот город: серый, молчаливый, дождливый, недосказанный, тоскливый. У него внутри много спрятано, и не всем это спрятанное откроется. В её поэзии много меланхоличной созерцательности, текучести переживаний, ощущения внутренней тяжести. Многоточия создают паузы, как туманные промежутки между домами и каналами.

(Проект «Опыт прочтения. Русская поэтическая речь – 2016» (отзывы на стихи из книги «Книга рыб»)

Обращение «мы» создает впечатление соучастия. Ну что же, последуем за приглашением автора и зайдем внутрь текста стихотворения. И сразу же попадаем в какие-то непрерывные превращения. «Остыли» — перешли в другое состояние, и этот переход лишил нас свободы (мы «попались»). Конечно, имеется в виду не физическая свобода, мы потеряли себя. Попались.

И тут же первое отрицание – «неподражаемая». Отрицание достаточно категорическое, в нем скрыта неявная посылка на невозможность «вернуться обратно». Во втором катрене в одном предложении, относительно коротком, всего около дюжины слов, пять (!) отрицаний. В следующем та же самая история.

И вдруг взгляд невольно цепляется за слово «ничего». Посмотрите, это слово стоит в двух строках подряд. Цепляется, потому что оно в первый раз употреблено как бы не по правилам грамматики. Вместо него более правильно было бы употребить слова: совсем, вовсе. ничуть, нисколько. Но для автора было важно именно «ничего», между прочим, перекрывающее все остальные «отрицания».

Хорошо, посмотрим внимательнее на это слово. «Ничего» — это отрицательное местоимение в форме родительного падежа. Начальная форма для «ничего»— «ничто» (именительный падеж, единственное число). «Ничто» – это философская категория, означает отрицание бытия. Бытия в разных смыслах, в предметном – относительного, в беспредметном – абсолютного. А ведь это похоже уже на отрицание всего на свете: и времени, и движения, и изменений, и сущностей.

И вот тут как за ниточку вытягивается смысл других слов стихотворения.

Царевна не умерла, потому что вовсе и нет смерти, а есть только непрерывный переход в ничто. Она была живой? Так ведь написано же – «неважно» («…не важно, / что не о том, не вместе и не вся…»).

Можно ли считать непрерывным переход из жизни в смерть? Да, само собой, «текущее дело».

Действительно, там, где безотносительно и влажно не существует ничего (вот, вот оно – ничто!) Времени тоже нет, оно превращено в стоячую субстанцию (уж не в воду ли?), так как все кругом безотносительно. Влажно в том месте, откуда все и вся происходит. Где умирает и зарождается живое, а жизнь и смерть ходят друг с дружкой за руку.

Все превращается в необыкновенную (сугубый – значительно превосходящий обычное) голубую и неподвижную воду – вода, пустившая коренья в принципе, не может двигаться.

Новое «вот так и мы…» – это опять приглашение к превращению-присоединению.

Небольшая реплика в сторону. Ничего себе допревращались! Как бы теперь выбраться отсюда. Но текст уже захватил и не выпускает вплоть до конца.

Мы пока сухие, мы еще принадлежим миру бытия, миру текучему. В этом мире время реально и даль быстротечна. Но именно поэтому уже в середине второй строки мы должны исчезнуть «так что только и видали». Мы только были – и сразу исчезли. То есть, мы из быстротечной дали, и нас русалии (про них чуть ниже) не могут увидеть. Хотя здесь напрашивается простая скрытая инверсия – это мы не можем постичь мир небытия.

И еще пара реплик. Только при очень внимательном чтении я обнаружила, что глаза не русалочьи, а русалые. Согласно Керлоту ([1], стр.120): «… водяные девы обладают властью нарушать и обращать вспять порядок вещей, принося счастье несчастным, т. е. всем и каждому.» Русалия – древнерусское название русалки. Конечно, столь важные и мощные функции должны принадлежать тем, кого называют русалии. Хотя современные словари утверждают, что в слове русалка нет уменьшительного суффикса, но ведь проглядывается он там. То ли дело «русалия».

Мытая – уважительный синоним для чистая. Значит, присоединение к русалиям превращает любовь из грязной в чистую. Ну, а почему бы и нет, это именно их свойство нести любовь, да и вода – она очищает все.

И вот тут спрятана разгадка первого катрена. А в первом катрене утверждается, что и мы станем русалиями. Когда наша горячая – грязная любовь остынет, мы перейдем в небытие. Или вольемся в русалий, которые сделают нас счастливыми.