Воспоминания

Наташа была очень исполнительной и ответственной, как и все мы, рождённые в СССР и имевшие синдром отличника. Даже если понимала, что порученное задание никчёмное, глупое, бесполезное — она делала его без лишних слов, разве что пошутит тоненько, так, как умела только она.

Наташа очень любила фигурное катание. Я не представляю, какие усилия она, творческий человек, прилагала, чтобы из года в год заниматься рутинной работой, писаниной. И как раз фигурное катание её спасало: она выполняла задачи, поглядывая любимый вид спорта. Знала всех фигуристов наперечёт: их победы, поражения, имена...

Окончательное. Примиряющее. Постбожественное. И, да, это не я его поставила в финал. За это спасибо сами знаете кому.
Считаю его самым земным и самым метафизическим из всего, что написано мною до сих пор. А написано оно было по методу Моцарта. Сразу, вчистую и подчистую, линейнейшим образом, под неслышную диктовку, т.е. снято с неких губ.
Оно диалогично заадресовано (как примерно 90 % того, что я пишу), но в отличие от 90 % тех 90 % оно требует не молчания, а ответа. К финалу даже чуть взбивается в истерике «скажи мне, ну скажи мне, ну ска-а-ажи-и-и» от невозможности ответа.

Эта россыпь росы – российского дева порядка.
Дева дела, тоскующая на физзарядке.
Дева, тело имеющая едва ли –
Звук, терзающий душу кифары или кимвала.

Посрамлённая речь покраснела, ушла восвояси
Средь мычанья немых продолжать свои вечные ясли.
Оттого так прозрачны уста твоих слов мимолётных –
Мимо конных и пеших, – взыскующих слуха бесплотных.

Продолжаем наши осенние разговоры с Наташей. Говорит об одном из близких ей людей: «Знаешь, он мне однажды рассказывал, как в детстве потерялся и шёл один по улицам, не представляя, где он находится, и при этом изо всех сил делал вид, что у него всё в порядке, как будто бы он просто гуляет, чтобы встречные не догадались. Часто вижу в нём вот этого потерявшегося бодрящегося мальчика». Я ей тогда сказала, что это взгляд истинной женщины на мужчину – как на потерявшегося мальчика, притворяющегося, что большой. А сейчас вот думаю, что историю эту она запомнила и так близко приняла к сердцу не из-за него, а из-за себя. Понимаете! Поэт может только хотеть или притворяться в мире своим, но всегда ему много-немного чужой. Много-немного…

Главное, кажется, сказано в «Либретто тишины»: «останется одна забава дорогая, и, догорая, свет оставит нас одних. останемся одни (кто нас оберегает, тот нас не бережёт) – останемся одни. останется одно – идти лечить учёных, учить идти домой потерянных в ночи… оставь прекрасную, как нежность, обречённость…». Все вокруг может гаснуть, истончаться, обманывать, кроме живого стремления к кому-то «потерянному в ночи» по тонкой нити из «неполынных» слов, что прорастают в жизни, а не на бумаге «буковкой на крови». Пусть иногда кажется, будто в поэзии Натальи Карпичевой эта нить (нить к другому) оборвана, и тщетно искать чувство, что жизнь продолжается, тем более вместе, тем более всегда... Тем не менее, она продолжается как раз в стремлении-проникновении в нетленные области жизни-смерти-любви, в поиске последней откровенности, в мучительной жажде чистосердечья. И, конечно, в чудесном ответе «быть или быть», который вовсе не портит «подвопросная», «недоверчивая вера» (В. Павлова) в то, что это возможно.

Если говорить о пределах тематического и сюжетного выбора, перед которым стоит каждый литератор, оказавшийся волею судеб в одном из уральских промышленных центров, то его границы простираются от общеуральской патриотической тематики до Бродского и от социальных проблем до метафизики детских воспоминаний. И каждый пишущий, прежде всего — поэт, по мере сил решает, к какой из этих границ ему ближе. Наталья Карпичева сделала свой выбор очень давно, возможно, что с ним она и родилась. Конечно, это Бродский (неявный, но присутствующий энергией и образностью) и, конечно, это детство, никогда не заканчивающееся, переходящее во взрослую жизнь.

И если память помять, что останется в обществе собственной грустной тени,
Так это первое лето комом, задачи на встречу, диктанты лени.
Он был оставлен на осень, хотя легко умножал забор на преодоленье,
И все ровнее, т.е. все ближе к песне, дрожали яблоки на осине,
Все звезды метили в немезиды, и губы его имели то свойство сидра,
В котором все горячее и круглой дурой делалась голова,
И, наконец, только с ним хотелось яблоки воровать…
«Яблочное (варенье)»

Помимо мира детства у Карпичевой есть и другие миры, тоже приближенные к этому, мир животных, например:

Твой Бог приходит с работы, а ты весь такой виноватый из-под стола.
Но все же смотришь в него (ты для него никогда не жалеешь глаз).
Ну, черт с тобой, — говорит, — ну, ты пойми, я тебе не желаю зла…
…Молчит, идет выбрасывать пару любимых и драных кед…
Ok, — такой говорит, — если любишь, иди, как можешь, люби,
Но заруби себе «не скули», вот тут руби, после «не убий»…
И ты идешь, ты идешь на мягких, но, блин, паркет
………………………………………………………………………………….
Твой Человек обернется и скажет: Проснулся, Бим?..
«Твой Бог (сон)»

Или мир географии:

В тупиковое, говорят, не езжает скорых.
Я тебе дарю как драмедию этот город.
Всем назначено в списках выбывших и забытых.
«Город песка»

Кстати, стоит обратить внимание на приведенные цитаты: одной из, скажем так, авторских фишек является специфическая расстановка знаков препинания, курсивов, нижних подчеркиваний, выделяющих то отдельные реплики, то даже их фрагменты, поддерживающих лирическое стихотворение многоголосым звучанием крупной формы, придающих печатному тексту иллюзию живого исполнения, обогащающих полиграфию — полифонией. Интонирование, акцентирование, проговаривание между делом и по случаю, игра словами и чувствами — все это встречает читателя на страницах книги Натальи Карпичевой.

Здесь будет уместно отметить, что автор не новичок в литературе, у Натальи уже вышло несколько поэтических книг, она кандидат филологических наук, в недавнем прошлом — доцент ныне ликвидированного Магнитогорского государственного университета (МаГУ).

В МаГУ Карпичева занималась филологическими исследованиями в рамках лаборатории современной поэзии — структурного подразделения вуза, ныне также благополучно канувшего в Лету. К сожалению, реформы в сфере высшего образования асфальтовым катком прокатились не только по вузу, но и по судьбе одаренной девушки, приехавшей во «вторую столицу Южного Урала» — город Магнитогорск — из поселка Бреды.

Наталья Карпичева, еще пару-тройку лет назад весьма успешный ученый и преподаватель, а также одна из самых ярких звезд магнитогорского поэтического бомонда, после присоединения МаГУ к МГТУ — Магнитогорскому государственному техническому университету — и череды бессмысленных оптимизаций и тотальных сокращений оказалась практически не у дел, числясь сотрудником никого из руководителей-технарей не интересующей поэтической лаборатории.

В этой ситуации для поэтессы Карпичевой буквально спасением оказалась помощь Натальи Орловой — директора магнитогорской библиотеки литературного краеведения имени поэта Михаила Люгарина, пригласившей тезку в свое учреждение на должность библиографа. Стоит заметить в скобках, хотя это и не афишируется в вузовской среде, а часто с негодованием отрицается: в наши дни зарплата рядового библиотекаря зачастую выше, чем зарплата вузовского преподавателя на периферии, пусть даже и со степенью, но без нужных связей и поддержки.

Впрочем, грустные реалии современной отечественной науки в конкретной поэтической биографии место хотя и занимают, оно, это место, далеко не главенствующее. В творческом багаже Натальи Карпичевой, явно от ее погруженности в филологию, остались любопытные тексты, которые в наши дни вряд ли кто, кроме филолога, напишет. Приведу как пример фрагмент из одного такого стихотворения, явного подражания Игорю Северянину, поэту, который после всплеска интереса к нему в конце 80-х годов прошлого века ныне вновь прочно забыт.

Полина, друг моих мечтовых дней,
Нас взял в долги рубиновый рябинник.
Графа к оплате: восемь осеней
За долгую дорогу в сад тропинок.
Полина, кукла, алая строка.
Дает добро небесная таможня.
Как осень — выстрел в точку молока.
Так и ее сентябрь невозможен.
«Полина»

Образы проговариваются, наслаиваются один на другой, ощущаются прочными, как наслоения старой краски, и порождают ощущение умиротворенности от того, что игра и эксперимент стали принадлежностью не только столичных версификаторов, но и наших, уральских авторов. На примере Натальи Карпичевой видно, как университетская филология может грамотно направить и образовать поэта, расставить ориентиры и одновременно предоставить пространство для вольного самовыражения.

Жаль, конечно, что Карпичева уже — просто поэт, без университетской филологической подпитки, внесшей свои неповторимые штрихи в формирование и Набокова, и того же Бродского. В то же время, вполне возможно, что именно благодаря уходу от университетской филологии творчество Натальи Карпичевой перейдет на новый уровень, поскольку, хотя жизнь и стала иной, все основные темы и образы остаются при ней — и боги, и куклы, и книги, и воспоминания.

«Боги, куклы и книги»

Опубликовано в журнале «Урал», № 11, 2014 год.

Наташа — редкий человек на нашей земле, владеющий божественным языком. Это не только система понятий, не речь, не мелодика, не ритм. Это всё перечисленное, но и нечто большее. Всё названное сплавляется в одно смыслом и содержанием. Её стихотворения — прямая речь. Но это божественная, изначальная речь: слова сплетаются и пересекаются, отбивая рифмами ритм, как музыка; живые слова свободно играют смыслом, как будто переливаясь: в утверждении одного порождаются новые смыслы, не теряя утверждённого.
Это божественный монолог, в котором единицы — не слова, а смысловые идеи, которые, передавая суть, озаряют новыми идеями. Такова, кажется, речь небесных сфер, состоящая из всего, что человечество изобрело для самовыражения; при этом — с высочайшей плотностью смысла, но лёгкая, ясная и красивая. Строчки зачаровывают, поражают, вдохновляют и совершенно очаровывают. Откровение без пророчества, вечность и мгновение, гений без безумства. Сплетение парадоксов и прямая ясность, возможность и неизбежность, любовь и рок, сложное и простое, высокое и низкое в органичном единстве.
Как героиня русских сказок, как Василиса Премудрая (она же — Прекрасная), Наташа поражает мощью ума, глубиной чувства, силой слова. И так же она кротка, проста и мудра. И с чувством юмора — как признак нормальности. Как-то я ей сказал, что если идеи для творчества иссякнут, можно писать про русские сериалы. Она ответила, что для этого их смотреть надо.
Наташа создавала некий ореол благословенности в творческом мире города. С её уходом возникла незаполняемая пустота, ощущение, что всё стало слишком плохо: Бог разочаровался в людях и забрал её к себе, окончив благословенное время. Но остались стихотворения, напоминающие о мощи Наташиного дара. Они все великолепны. Но особенно мне нравится «Солнце».

Когда я прочитал строку «ущелье дышит глубоко и щедро», подумал: можно топать дальше. Сколько подобных ущелий я прошёл в своей горотопной жизни — не вспомнить. Но в последних двух строках прочёл: «засим лови как выпадет на сердце грядущий снег как божье вещество» — и понял: из этого ущелья мне не выбраться, и повернул назад. И вот оно: «почти спасаться духом дровяным — как тишина причёсывает нервы — Бог здесь не крайний, но последний…» И почуял каким-то непостижимым усилием авторского провидения: эти строки адресованы мне и только мне…

И тогда я вцепился в строку: «в тебе сказалась странненькость его». Читалось как диагноз, как предупреждение о грядущем смещении моего бытия в пока неведомую сторону… И само бытие уподобилось Ущелью — как и все ущелья, имеющему изначальную высоту, небесный свет и сползающему в горные низы, далее к равнинному покою. Но в стихотворении была ещё одна строка: «смотри на это как со стороны». Пробовал — не получалось… Ущелье оставалось глубоко личным владением, пролегающим через тернии сознания, души и духа; и когда я входил или спускался в него, они открывались мне в своей полноте и ясности. Да, Богу ущелье сие ведомо, и Он любит его и позволяет мне говорить свои сакральные слова, как в строке: «кристаллизуя смысл гостевой».

Однажды автор этих строк попросила меня провести её в это ущелье. Я пообещал, но мы не успели… Она покинула нас, перебралась в мир, где нет ни гор, ни ущелий: «там звёздный грог под сенью Анапурны», и там: «не суть, ни знать, не чуять, каково / возьми об этом из второго скерцо / засим лови, как выпадет на сердце / грядущий снег как божье вещество».

И снег выпал.

О Наталье Карпичевой я впервые услышала от известного магнитогорского поэта, председателя Магнитогорского представительства Союза российских писателей Николая Васильевича Якшина. Он часто приезжал в Москву и привозил книги поэтов, которые выходили в серии «Литература Магнитки». В очередной раз он пришел, и как-то затаенно улыбаясь, сказал, что привез необыкновенную книгу совсем юной девушки, Наташи Карпичевой, и что она в скором времени станет гениальным поэтом. Мы открыли книгу, прочитали несколько стихотворений, ахнули: стихи были действительно очень талантливы. И тут же приняли Наташу в наш Союз.
Уже тогда поражала ее поэтическая самостоятельность, какая-то непривычная взрослость, мудрость, умение говорить на равных с классиками русской литературы, прежде всего с Пушкиным, Тургеневым, Пастернаком, Маяковским, Хлебниковым, Ахматовой, Бродским, - вплетая в поэтический разговор их строки и тут же переосмысливая их. Поражает ее постоянная сосредоточенность на тех вещах, которые зовутся первоосновой бытия, или как пишет сама Наталья Карпичева: на тех трех китах, на которых держится наша планета: земля - небо, вода - снег, тишина - музыка, жизнь - смерть, любовь - Бог... Поэзия Натальи Карпичевой - это камертон, задающий эталон русского языка, вкуса, веры и нравственного чувства, по которому можно оценивать современные литературные произведения. Наталья свою важнейшую миссию поэта выразила в стихотворения «Качели»:

Тело растрачивай, душу закладывай, вечность разучивай,
Только раскачивай, только загадывай, девочка-маятник.

Наталья Карпичева - эта девочка-маятник, раскачивающая наши души, не дающая нашим душам замереть-замертветь.

Ещё один стих, в котором последняя строка напомнит читающему о его обречённости появляться на территории поэзии временным странником, жаждущим исхода в прозу: в её речевую сказанность, в узнаваемость формы и смысла, в её риторику на любой вкус. Стих называется «Душа», и последняя строка: «до последнего взгляда вниз». И взгляд этот и есть предел пресловутого полёта души, заплутавшей в тени «одуванчикового парашютика»; уже беспамятная, поникшая душа, отлучённая от веяний мировой души… Чья душа? Что знает о ней автор?

Таких «неземных» людей, как Наташа Карпичева, очень мало приходит в наш мир. Они приходят дарить свет, напоминать о самом главном. Как камертон, настраивают человеческие души, задают помыслам высоту и чистоту, учат верности таланту. А уходя, никогда не оставляют пустоту...
Наташин бесценный дар нам – ее поэтическое наследие. Невероятный мир, тайны которого нам предстоит разгадывать, но, кажется, никогда не постичь до конца. Остаются и созданный Наташей и Игорем центр «Век», кинофестивали, удивительные открытия видеопоэзии, которая благодаря «Видеостихии» обретает осмысление как новый вид искусства.
...Близится церемония подведения итогов моего любимого фестиваля – первая без участия Наташи. Жду ее с волнением, трепетом и снова ощущаю невосполнимость утраты. Но, без сомнений, «Видеостихия» теперь живет под незримым покровительством своей создательницы. И в память о ней. Добрый след продолжается на земле, сквозь печаль пробивается свет надежды.

Да, Наталья создает любовную лирику, но каждым своим отправленным и неотправленным любовным посланием она подводит итог и собственной жизни, и жизни двоих, и мира в целом, словно создает и смотрит (одновременно!) «последний фильм» – без отрыва, не отводя глаз и сердца, – до последнего слова «конец»:

Теперь сижу, как большой, – под ноль в нулевой ничьей,
Вычеркнутый и чёрный, – как тень, донельзя, до нет.
И мы банкроты ночей, но будет казнён казначей,
И тает луны на нёбе отравленный леденец,
И ты во мне хлюпаешь дверью, так и не вернув ключей.
.................................................................
Такое другое кино. Конец фильма. Конец.

Лаконизм, определенность, четкость, формульность, предельная концентрация смысла в ее афоризмах неизменно отмечены черно-белым юмором, вернее, печально окончательным, ранимо-беспомощным полусерьезом.
Этот смех – внутрь и, во-первых, над собой. Даже общаясь с самым дорогим своим человеком, героиня говорит словно в себя. Стихи уходящие, уводящие, живущие и говорящие вовнутрь, а не наружу. «Я сказал, что вся эта боль – цветочки, и вот она отцвела и теперь застряла в трахее такой барбарисиной». Думаю, основные строки Карпичевой написаны в поисках идеального молчания, понятости помимо слов.

Наталья Карпичева не даёт ответов — она учит задавать вопросы. Не утешает, но помогает дышать полной грудью даже тогда, когда воздух, кажется, кончился. И в этом редкий, бесценный дар её творчества.

Выходя из её книг, ловишь себя на странном и светлом ощущении: мир не обязан быть понятным, чтобы быть любимым. Достаточно того, что он есть. Что мы в нём есть. И что где-то там, в глубине, продолжает течь эта удивительная, живая вода — абсолютная, невысказанная, вечная.

В моей учительской памяти есть особые, светлые страницы, и связаны они с Карпичевой Наташей, которой я преподавала русский язык и литературу. До сих пор я отчетливо помню её почерк — аккуратный, удивительно ровный, некрупный, словно отражавший её внутренний мир. Каждая её работа становилась для меня тихой радостью: Наташа обладала редкой, почти абсолютной орфографической и пунктуационной грамотностью.

Но больше всего меня восхищала её душевная чуткость и безупречная воспитанность. В ней не было и капли подростковой резкости — ни грубого слова, ни недовольного взгляда.

Даже свои заслуженные победы она встречала по-особому: лишь застенчивая улыбка и лучистые, ясные глаза выдавали её триумф. На Наташу всегда можно было положиться. Она никогда не стремилась быть выскочкой, редко поднимала руку первой, хотя в том, что она готова к уроку, сомнений не возникало никогда.

Её самостоятельные сочинения и спокойные, неторопливые рассуждения поражали своей зрелостью. Она никому не подражала, ни перед кем не заискивала и всегда имела собственное, глубокое мнение. Неудивительно, что в учительской педагоги так часто и с искренним восхищением произносили её имя.

— В поэзии что главное для тебя?

— Ощущение отрыва, ощущение того, что ты можешь играть с… Есть такая ситуация, которая нам дана: есть опыт наш, он в некотором таком зафиксированном состоянии, не знаю, что там правильно, что там неправильно, когда ты можешь в этих рамках творить некое такое безумие, поддерживать персональный градус безумия. При этом оно существует, оно не разваливается, оно многим непонятно, но есть группа людей, которым это понятно, доступно, и именно на них ты ориентируешься, потому что понимаешь, что если ты там где-то перегнул, то это рассыплется на уровне взаимопонимания. То есть ты ориентируешься на небольшую группу, референтную, можно сказать, хотя это дурацкое слово. Твои несколько читателей, может, несколько десятков. Когда их становится уже несколько сотен, тогда это уже сложно ощущать и контролировать. Нужен такой круг обязательно, которым ты даже несколько слов будешь начитывать или посылать по почте. Нужна такая экспертиза.

— Пишешь ты часто?

— Сейчас нет. В молодости часто писала, бывало и каждый день. Сейчас я могу годами не писать. Иногда может случиться такое, что у меня появляется какое-то издательское предложение, грант, когда от меня через три месяца могут потребовать книгу, а я понимаю, что для этой книги у меня ещё ничего нет. Нет даже идеи, о чём она может быть. И за эти три месяца приходится так наладить процесс, чтобы они написались. И такой опыт был. Один раз. Я бы не хотела его повторять: ты себя на жёстком планировании держишь, техзадание себе даёшь.

— Поэзия для тебя — дело жизни?

— Да. Это единственное, что остаётся, потому что всё на периферии может меняться, а вот это остаётся в центре. Это смысл, наверное, способ существования вообще.

— Сколько на сегодняшний день у тебя книжек?

— Шесть. Но они так неравномерно выходили. Сначала три сразу, потом несколько лет какого-то молчания, искания, перелома. Хотя вот первые три я вообще сейчас читать не могу. Я когда их вижу, всегда хочется спрятать, задвинуть. Потому что идёшь, как-то прогрессируешь, развиваешься, у тебя становится совсем другим мышление, в принципе ощущение себя в пространстве, а там всё было по-другому. Как появляются 3D, 4D, а у тебя там всё в одной плоскости.

Из статьи «Живые слова Натальи Карпичевой»

Как-то я её спрашиваю: «Наташко (так мы друг друга называли всегда — Ноташко и Анько), а ты хоть ешь что-нибудь существенное?» Я-то на маминых харчах всегда к ней в общежитие сытая приходила, только со сладостями. А она тогда как раз с прозой экспериментировала — «Роман с рассветом» писала. Говорит: «Да ты знаешь, когда я пишу, я ни есть, ни спать не могу. Поток идёт, и я не могу прерваться».
Тогда я впервые столкнулась с этой оборотной стороной творчества. Физическое тело уходит на второй план, на первый выходит что-то… Наверное, то самое божественное озарение.

Наташин путь в поэзии — это ввысь и вглубь. Ввысь — потому что со времён её первого сборника (по-девичьи лёгкого) стихотворения усложнились и по содержанию, и по форме. Вглубь — потому что взгляд на мир стал пристальным, иногда пророческим. Когда произошёл этот переход? Он был постепенным.

Возможно, я ошибаюсь, но это связано с пониманием, что жизнь её вряд ли будет длинной. Она говорила мне прямо: «Я же понимаю, что, скорее всего, рано умру». После отлёжек в больнице, после бесконечного лечения и болей, когда понимание своей хрупкости и конечности возникает не мимолётно, а присутствует всегда рядом, как тень, — эта тень начинает высвечивать что-то важное, то, что нам невидимо и неведомо. Причём в жизни-то это никак не проявлялось. Бывает же, что люди становятся чересчур набожными, ударяются в какие-то оздоровительные практики и прочее. А Натали просто продолжала жить. Работать. Общаться. Улыбаться. Её внутренний рост отчётливо отразился в её поэзии.

И чем больше было это заглубление, тем меньше требовалось ей пустого общения — ну, такого, чтобы «просто так». В последние годы у нас вообще не было общения вживую, исключительно письменно-фоточное. А если вживую — то только на презентациях книг и премьерах фильмов. Возможно, именно такой уход от людей и был необходим ей, чтобы лучше видеть этот мир со стороны.

Чудно и чудно название сборника «Зама понарошку..». Им акцентируется то, чего так мало в книге: детскость, мягкая улыбка, заключённые в слове «понарошку», это просторечие настраивает нас на простое, неважное, неподконтрольное сознанию мышление сердцем, интуитивное выговаривание, а не осознанный поиск слов. Стихотворение на обложке в прямом смысле слова вне, за пределами сборника (как строчка «судьба вызывает на бой» – словно за пределами этого стихотворения). Представить, что его написал поэт, сотворивший «И кому нужно небо…» или «Заставляют мечтать» – очень трудно. Всё равно, что подумать будто строки: «Прижалась к окошку зима понарошку // И шлейф бело-нежный несёт за собой…» – написал М.Ю. Лермонтов или Ф.И. Тютчев.

Первое, что сразу же привлекает внимание в стихах Натальи – и густота, которая к тому же имеет явное формальное выражение. Звуковые и смысловые, морфемные и словесные повторы, тавтологии и плеоназмы – мотивированные и немотивированные, просчитанные или внезапные, появляются в её стихах очень часто.
Во-вторых, для Натальи существеннее не растворить слово, а поместить внутрь янтаря мысли, закрепив вожделенный знак, подтвердив и утвердив его найденную и искомую неизменность.
Третий вариант объяснения – это буквальный перевод слова плеоназм на русский с греческого – «преизбыток». Есть ощущение, что для поэта важнее пересказать (в значении преизбыточно рассказать), нежели недосказать. Повтор, тавтология, плеоназм – это способ усилить смысл сказанного. И это усиление в её художественном пространстве срабатывает лучше, чем так любимые всеми поэтами метафоры, олицетворения, эпитеты и сравнения.
В её текстах мало «неуверенных» вводных конструкций: «Может быть». «Возможно». «Быть может»…». Чаще перед нами выношенные решения, продуманность и окончательность формулировок. Натальина книга – книга парадоксов, неожиданных и странных открытий и откровений, мнений и суждений, резко расходящихся с общепринятым, со здравым смыслом.
Мысль поэта-аналитика работает настолько интенсивно, упрямо, катаржно, нервно, что кажется, будто каждое стихотворение – это сложное уравнение. В нём есть и запись задачи, и свои неизвестные, и поиск значений и смыслов, и решения.
Её уравнение решается здесь и сейчас в режиме реального времени (совместно с читателем) без остановки и без надежды на ответ, некое принципиально невыводимое число ПИ, которое всё-таки зачем-то необходимо найти.

«…И рукопись не горит» — Н. К. остаётся во мнении, провозглашающем сию, казалось бы, тривиальную, но незыблемую концепцию… И в том же «Либретто для» она полагает, «что кажется Бог собирается, три — три — три, четыре пришлось не к слову». Как горят рукописи — я тому свидетель, ибо самолично сжёг, можно сказать, ритуально (на вершине горы Мохнатой) тетрадь рукописей поэм, написанных в пору, когда «в тебе навигации — ноль, а рехнуться — льзя». И Бог (пусть сказано будет не к слову) махнул на сие, да и на меня, десницей… И ещё в «Либретто для» есть несжигаемые слова: «Храни тебя, Боже, в холоде головы».

Наташа любила удобную, ярку обувь и синюю тушь, а однажды она сменила причёску, которая вдохновила меня на смену имиджа, а многие наши коллеги стали красить ресницы в синий цвет.
На работе Наташу знали как безотказного, ответственного, талантливого, добросовестного и трудолюбивого человека.
Говорят, что человек жив пока о нём помнят. Наташу будет помнить каждый, кто был с ней знаком, я буду помнить её всегда.

Как-то, листая сборник, подаренный Наташей, я наткнулась на строки, которые словно подсветили ту самую нашу лабораторную тишину, когда мы работали над рукописями: «Забираясь под рёбра небу, колокола / Воздух делают тоньше, временней и отзывчивей / И немного нужней». Вспомнила, как Наташа сидела за соседним столом, склонившись над текстом, и в комнате стояла та самая звенящая тишина, когда воздух становится тоньше и отзывчивей - будто всё пространство вслушивалось вместе с нами. Её сборник «… когда я была большой» (2011) после того разговора открылся для меня совсем иначе - за каждым словом встало её личное, выстраданное умение смотреть на мир глазами девочки, которая «… одна на всем земном хрустальном шаре».

Идея Наташи и Игоря провести фестиваль «Видеопоэзии» была воспринята мной с осторожностью. С одной стороны, мы уже видели успешный опыт взаимодействия поэзии и кино в исполнении ребят. Ранее они успели реализовать проект «Мгновения», в котором к прочтению поэтического текста добавилось чтение визуальное. Вместе с тем поэзия сама по себе — жанр довольно сложный, мало популярный среди читателей. Мне казалось, что идея не сможет найти большого отклика в широких кругах.

И всё же Наташа и Игорь рискнули.

Первый сезон «Видеостихии» собрал 120 работ. Тогда это звучало ошеломляюще!

В молодом промышленном городе произошло рождение поэтического фестиваля принципиально нового формата. С каждым годом фестиваль неуклонно набирал обороты, расширяя границы во всех смыслах этого слова, открывая новые имена в мире поэзии и заставляя переосмыслить давно известные поэтические тексты.

Сегодня «Видеостихия» является неотъемлемой частью культурной жизни города и страны. Фестиваль продолжает жить, несмотря на то что Наташи нет с нами. Его путь начался с прихода в библиотеку скромной и хрупкой девушки с необъятным глубоким внутренним миром, вместившим в себя любовь к людям, к слову, к поэтическому тексту. Путь, который продолжится и всегда будет связан с именем уникальной поэтессы Натальи Карпичевой.

Тогда я не осознавала, конечно, с каким ЧЕЛОВЕКОМ свела меня судьба. И не могла взять в толк — как рождаются её стихи, откуда эта боль, безысходность, трагизм… Даже страшно было… Ведь вроде простой человек из плоти и крови, девчонка — откуда всё ЭТО? Откуда-то сверху…

Потом, когда я уже работала, а Наташа доучивалась или была уже аспиранткой (не суть, в общем), её положили в больницу (для жителей Магнитогорска — «трестовскую»), в ревматологическое отделение. Я приходила к ней, и она рассказывала, что в её палату вечером и ночью светит уличный фонарь. И в этом свете фонаря она пишет стихи и написала много, на целую книжку. И хотела назвать эту книжку «От фонаря»… Но такое название не пропустили, и книга была названа «Зима понарошку»… Эта книга и ещё самая первая Наташина книга у меня есть… С её подписью… А на второй написано: «Давай чаще встречаться»…

В 2001-м, когда я поступила в МаГУ на журналистику, Наташа уже была третьекурсницей — взрослой и недосягаемой. До появления журналистов деление студентов на филфаке было чётким: писатели и читатели. Творцы — авторы прозы, поэзии, даже КВНовских шуток — всегда стояли на факультете особняком: их знали все и боготворили.
Нас, первокурсников, традиционно познакомили с литстудией и с газетой «Мой университет». Так вошли в мою реальность редактор Виталий Владимирович Цыганков, руководитель университетского ЛИТО Юрий Фёдорович Ильясов, юная, светлая Наташа Карпичева и многие другие творческие люди, которые до сего дня являются для меня точками света.
Тех, кто приносил в газету поэзию, Юрий Фёдорович регулярно высматривал в университетских коридорах и звал зайти на чай. В редакции вечно стоял крепкий махорочный дым. На рабочем столе, на подоконниках и стульях стопками лежали книги, рукописи, исчерканные листки. В его кабинете я никогда не слышала литературоведческих терминов или конкретных оценок, но чувствовала, что здесь живёт вдохновение. Разбирая принесённые студентом-поэтом тексты, Юрий Фёдорович часто пронзительно, увлечённо, громко начинал читать вслух. Это были стихи студийцев.
О Наташе Карпичевой я впервые услышала именно от Ильясова. Он читал наизусть, а летучие строки юношеской поэзии неслись в распахнутые двери и окна. Узорчатость и образность текстов Наташи, её сложные рифмы и переносы, а главное — так чётко проявляющийся за сложной структурой смысл — озарили меня!
Близкого знакомства у меня с Наташей не случилось, но мы знали стихи друг друга, а это много! У нас были тёплые взгляды и полуулыбки поддержки на конференциях и конкурсах чтецов, общая колыбель всей читающей братии — читальный зал, университетская событийка и общая почва, которую давал филфак. Когда была издана книга Наташи «Разговор с рассветом», я страшно гордилась, что знаю автора.
Сейчас, когда уже нет университета и нашего филфака, Юрия Фёдоровича и Наташи, особенно остро ощущается, что гуманитарный вуз стал для Магнитки эпохой, которой, наверное, не суждено повториться…