Воспоминания

— В поэзии что главное для тебя?

— Ощущение отрыва, ощущение того, что ты можешь играть с… Есть такая ситуация, которая нам дана: есть опыт наш, он в некотором таком зафиксированном состоянии, не знаю, что там правильно, что там неправильно, когда ты можешь в этих рамках творить некое такое безумие, поддерживать персональный градус безумия. При этом оно существует, оно не разваливается, оно многим непонятно, но есть группа людей, которым это понятно, доступно, и именно на них ты ориентируешься, потому что понимаешь, что если ты там где-то перегнул, то это рассыплется на уровне взаимопонимания. То есть ты ориентируешься на небольшую группу, референтную, можно сказать, хотя это дурацкое слово. Твои несколько читателей, может, несколько десятков. Когда их становится уже несколько сотен, тогда это уже сложно ощущать и контролировать. Нужен такой круг обязательно, которым ты даже несколько слов будешь начитывать или посылать по почте. Нужна такая экспертиза.

— Пишешь ты часто?

— Сейчас нет. В молодости часто писала, бывало и каждый день. Сейчас я могу годами не писать. Иногда может случиться такое, что у меня появляется какое-то издательское предложение, грант, когда от меня через три месяца могут потребовать книгу, а я понимаю, что для этой книги у меня ещё ничего нет. Нет даже идеи, о чём она может быть. И за эти три месяца приходится так наладить процесс, чтобы они написались. И такой опыт был. Один раз. Я бы не хотела его повторять: ты себя на жёстком планировании держишь, техзадание себе даёшь.

— Поэзия для тебя — дело жизни?

— Да. Это единственное, что остаётся, потому что всё на периферии может меняться, а вот это остаётся в центре. Это смысл, наверное, способ существования вообще.

— Сколько на сегодняшний день у тебя книжек?

— Шесть. Но они так неравномерно выходили. Сначала три сразу, потом несколько лет какого-то молчания, искания, перелома. Хотя вот первые три я вообще сейчас читать не могу. Я когда их вижу, всегда хочется спрятать, задвинуть. Потому что идёшь, как-то прогрессируешь, развиваешься, у тебя становится совсем другим мышление, в принципе ощущение себя в пространстве, а там всё было по-другому. Как появляются 3D, 4D, а у тебя там всё в одной плоскости.

Из статьи «Живые слова Натальи Карпичевой»

Наташин путь в поэзии — это ввысь и вглубь. Ввысь — потому что со времён её первого сборника (по-девичьи лёгкого) стихотворения усложнились и по содержанию, и по форме. Вглубь — потому что взгляд на мир стал пристальным, иногда пророческим. Когда произошёл этот переход? Он был постепенным.

Возможно, я ошибаюсь, но это связано с пониманием, что жизнь её вряд ли будет длинной. Она говорила мне прямо: «Я же понимаю, что, скорее всего, рано умру». После отлёжек в больнице, после бесконечного лечения и болей, когда понимание своей хрупкости и конечности возникает не мимолётно, а присутствует всегда рядом, как тень, — эта тень начинает высвечивать что-то важное, то, что нам невидимо и неведомо. Причём в жизни-то это никак не проявлялось. Бывает же, что люди становятся чересчур набожными, ударяются в какие-то оздоровительные практики и прочее. А Натали просто продолжала жить. Работать. Общаться. Улыбаться. Её внутренний рост отчётливо отразился в её поэзии.

И чем больше было это заглубление, тем меньше требовалось ей пустого общения — ну, такого, чтобы «просто так». В последние годы у нас вообще не было общения вживую, исключительно письменно-фоточное. А если вживую — то только на презентациях книг и премьерах фильмов. Возможно, именно такой уход от людей и был необходим ей, чтобы лучше видеть этот мир со стороны.

Соль воды... Натали создала эту группу в соцсети «ВКонтакте» и сделала меня администратором. Она — Поэт, я — Гражданин. Был ещё Ронни Никаноров, который обозначался в админах словом «Толпа». Хотя на тот момент это было её альтер эго. Игрушечный поросёнок Ронни (Роман Никаноров), кажется, воплощал всё то, что в психологии называется словом «Ребёнок». Наташин «Родитель» решал вопросы быта, «Взрослый» защищал диссертацию, а «Ребёнок» хулиганил в «Соли воды».
Ну как хулиганил? Посты были то ироничными, то глубокими и пронзительными, то лёгкими и позитивными. Но всегда цепляющими: картинка и звуковой ряд. Проще некуда — и сложнее некуда! Иногда я тоже делала посты. Это были для меня муки выбора: какую картинку? Какую музыку? Почему-то мне кажется, что Наташка свои мини-послания миру делала на одном дыхании.
Промотала сейчас их — и почувствовала облегчающую дыхание солЬ водЫ.

О Наталье Карпичевой я впервые услышала от известного магнитогорского поэта, председателя Магнитогорского представительства Союза российских писателей Николая Васильевича Якшина. Он часто приезжал в Москву и привозил книги поэтов, которые выходили в серии «Литература Магнитки». В очередной раз он пришел, и как-то затаенно улыбаясь, сказал, что привез необыкновенную книгу совсем юной девушки, Наташи Карпичевой, и что она в скором времени станет гениальным поэтом. Мы открыли книгу, прочитали несколько стихотворений, ахнули: стихи были действительно очень талантливы. И тут же приняли Наташу в наш Союз.
Уже тогда поражала ее поэтическая самостоятельность, какая-то непривычная взрослость, мудрость, умение говорить на равных с классиками русской литературы, прежде всего с Пушкиным, Тургеневым, Пастернаком, Маяковским, Хлебниковым, Ахматовой, Бродским, - вплетая в поэтический разговор их строки и тут же переосмысливая их. Поражает ее постоянная сосредоточенность на тех вещах, которые зовутся первоосновой бытия, или как пишет сама Наталья Карпичева: на тех трех китах, на которых держится наша планета: земля - небо, вода - снег, тишина - музыка, жизнь - смерть, любовь - Бог... Поэзия Натальи Карпичевой - это камертон, задающий эталон русского языка, вкуса, веры и нравственного чувства, по которому можно оценивать современные литературные произведения. Наталья свою важнейшую миссию поэта выразила в стихотворения «Качели»:

Тело растрачивай, душу закладывай, вечность разучивай,
Только раскачивай, только загадывай, девочка-маятник.

Наталья Карпичева - эта девочка-маятник, раскачивающая наши души, не дающая нашим душам замереть-замертветь.

Наташина каморка в общежитии. Натали сама нарисовала на стенах то, в окружении чего ей на тот момент было комфортно жить и творить. Что-то в чёрно-розовых тонах, популярных тогда у субкультуры эмо: чёрная кошка, луна, тёмные изогнутые ветви, паук в паутине. Так мне вспоминается. Обстановка аскетичная: стол, заваленный бумагами, книжная полка, кровать, электрочайник.
Вот и чаёвничали с ней. Пирожные да шоколадки ели. А я душу изливала: какие-то у меня тогда первые любовные терзания были. Дичь творила. А Натали никогда не осуждала. Слушала, жалела.

Ещё один стих, в котором последняя строка напомнит читающему о его обречённости появляться на территории поэзии временным странником, жаждущим исхода в прозу: в её речевую сказанность, в узнаваемость формы и смысла, в её риторику на любой вкус. Стих называется «Душа», и последняя строка: «до последнего взгляда вниз». И взгляд этот и есть предел пресловутого полёта души, заплутавшей в тени «одуванчикового парашютика»; уже беспамятная, поникшая душа, отлучённая от веяний мировой души… Чья душа? Что знает о ней автор?

Наталья Карпичева не даёт ответов — она учит задавать вопросы. Не утешает, но помогает дышать полной грудью даже тогда, когда воздух, кажется, кончился. И в этом редкий, бесценный дар её творчества.

Выходя из её книг, ловишь себя на странном и светлом ощущении: мир не обязан быть понятным, чтобы быть любимым. Достаточно того, что он есть. Что мы в нём есть. И что где-то там, в глубине, продолжает течь эта удивительная, живая вода — абсолютная, невысказанная, вечная.

В моей учительской памяти есть особые, светлые страницы, и связаны они с Карпичевой Наташей, которой я преподавала русский язык и литературу. До сих пор я отчетливо помню её почерк — аккуратный, удивительно ровный, некрупный, словно отражавший её внутренний мир. Каждая её работа становилась для меня тихой радостью: Наташа обладала редкой, почти абсолютной орфографической и пунктуационной грамотностью.

Но больше всего меня восхищала её душевная чуткость и безупречная воспитанность. В ней не было и капли подростковой резкости — ни грубого слова, ни недовольного взгляда.

Даже свои заслуженные победы она встречала по-особому: лишь застенчивая улыбка и лучистые, ясные глаза выдавали её триумф. На Наташу всегда можно было положиться. Она никогда не стремилась быть выскочкой, редко поднимала руку первой, хотя в том, что она готова к уроку, сомнений не возникало никогда.

Её самостоятельные сочинения и спокойные, неторопливые рассуждения поражали своей зрелостью. Она никому не подражала, ни перед кем не заискивала и всегда имела собственное, глубокое мнение. Неудивительно, что в учительской педагоги так часто и с искренним восхищением произносили её имя.

Если говорить о пределах тематического и сюжетного выбора, перед которым стоит каждый литератор, оказавшийся волею судеб в одном из уральских промышленных центров, то его границы простираются от общеуральской патриотической тематики до Бродского и от социальных проблем до метафизики детских воспоминаний. И каждый пишущий, прежде всего — поэт, по мере сил решает, к какой из этих границ ему ближе. Наталья Карпичева сделала свой выбор очень давно, возможно, что с ним она и родилась. Конечно, это Бродский (неявный, но присутствующий энергией и образностью) и, конечно, это детство, никогда не заканчивающееся, переходящее во взрослую жизнь.

И если память помять, что останется в обществе собственной грустной тени,
Так это первое лето комом, задачи на встречу, диктанты лени.
Он был оставлен на осень, хотя легко умножал забор на преодоленье,
И все ровнее, т.е. все ближе к песне, дрожали яблоки на осине,
Все звезды метили в немезиды, и губы его имели то свойство сидра,
В котором все горячее и круглой дурой делалась голова,
И, наконец, только с ним хотелось яблоки воровать…
«Яблочное (варенье)»

Помимо мира детства у Карпичевой есть и другие миры, тоже приближенные к этому, мир животных, например:

Твой Бог приходит с работы, а ты весь такой виноватый из-под стола.
Но все же смотришь в него (ты для него никогда не жалеешь глаз).
Ну, черт с тобой, — говорит, — ну, ты пойми, я тебе не желаю зла…
…Молчит, идет выбрасывать пару любимых и драных кед…
Ok, — такой говорит, — если любишь, иди, как можешь, люби,
Но заруби себе «не скули», вот тут руби, после «не убий»…
И ты идешь, ты идешь на мягких, но, блин, паркет
………………………………………………………………………………….
Твой Человек обернется и скажет: Проснулся, Бим?..
«Твой Бог (сон)»

Или мир географии:

В тупиковое, говорят, не езжает скорых.
Я тебе дарю как драмедию этот город.
Всем назначено в списках выбывших и забытых.
«Город песка»

Кстати, стоит обратить внимание на приведенные цитаты: одной из, скажем так, авторских фишек является специфическая расстановка знаков препинания, курсивов, нижних подчеркиваний, выделяющих то отдельные реплики, то даже их фрагменты, поддерживающих лирическое стихотворение многоголосым звучанием крупной формы, придающих печатному тексту иллюзию живого исполнения, обогащающих полиграфию — полифонией. Интонирование, акцентирование, проговаривание между делом и по случаю, игра словами и чувствами — все это встречает читателя на страницах книги Натальи Карпичевой.

Здесь будет уместно отметить, что автор не новичок в литературе, у Натальи уже вышло несколько поэтических книг, она кандидат филологических наук, в недавнем прошлом — доцент ныне ликвидированного Магнитогорского государственного университета (МаГУ).

В МаГУ Карпичева занималась филологическими исследованиями в рамках лаборатории современной поэзии — структурного подразделения вуза, ныне также благополучно канувшего в Лету. К сожалению, реформы в сфере высшего образования асфальтовым катком прокатились не только по вузу, но и по судьбе одаренной девушки, приехавшей во «вторую столицу Южного Урала» — город Магнитогорск — из поселка Бреды.

Наталья Карпичева, еще пару-тройку лет назад весьма успешный ученый и преподаватель, а также одна из самых ярких звезд магнитогорского поэтического бомонда, после присоединения МаГУ к МГТУ — Магнитогорскому государственному техническому университету — и череды бессмысленных оптимизаций и тотальных сокращений оказалась практически не у дел, числясь сотрудником никого из руководителей-технарей не интересующей поэтической лаборатории.

В этой ситуации для поэтессы Карпичевой буквально спасением оказалась помощь Натальи Орловой — директора магнитогорской библиотеки литературного краеведения имени поэта Михаила Люгарина, пригласившей тезку в свое учреждение на должность библиографа. Стоит заметить в скобках, хотя это и не афишируется в вузовской среде, а часто с негодованием отрицается: в наши дни зарплата рядового библиотекаря зачастую выше, чем зарплата вузовского преподавателя на периферии, пусть даже и со степенью, но без нужных связей и поддержки.

Впрочем, грустные реалии современной отечественной науки в конкретной поэтической биографии место хотя и занимают, оно, это место, далеко не главенствующее. В творческом багаже Натальи Карпичевой, явно от ее погруженности в филологию, остались любопытные тексты, которые в наши дни вряд ли кто, кроме филолога, напишет. Приведу как пример фрагмент из одного такого стихотворения, явного подражания Игорю Северянину, поэту, который после всплеска интереса к нему в конце 80-х годов прошлого века ныне вновь прочно забыт.

Полина, друг моих мечтовых дней,
Нас взял в долги рубиновый рябинник.
Графа к оплате: восемь осеней
За долгую дорогу в сад тропинок.
Полина, кукла, алая строка.
Дает добро небесная таможня.
Как осень — выстрел в точку молока.
Так и ее сентябрь невозможен.
«Полина»

Образы проговариваются, наслаиваются один на другой, ощущаются прочными, как наслоения старой краски, и порождают ощущение умиротворенности от того, что игра и эксперимент стали принадлежностью не только столичных версификаторов, но и наших, уральских авторов. На примере Натальи Карпичевой видно, как университетская филология может грамотно направить и образовать поэта, расставить ориентиры и одновременно предоставить пространство для вольного самовыражения.

Жаль, конечно, что Карпичева уже — просто поэт, без университетской филологической подпитки, внесшей свои неповторимые штрихи в формирование и Набокова, и того же Бродского. В то же время, вполне возможно, что именно благодаря уходу от университетской филологии творчество Натальи Карпичевой перейдет на новый уровень, поскольку, хотя жизнь и стала иной, все основные темы и образы остаются при ней — и боги, и куклы, и книги, и воспоминания.

«Боги, куклы и книги»

Опубликовано в журнале «Урал», № 11, 2014 год.

Наталья Карпичева – поэт-парадоксалист. В её стихах преизбыток намеренных паралогизмов, которые выявляют противоречивое переживание жизни. В её художественном мире поражает абсолютное неразличение синонимов и антонимов; и очень трудно провести грань между постмодернистской игрой смыслами и поиском новых смыслов. В карпичевской поэзии понятие «лабиринт» не совсем постмодернистское, как и её парадокс, который рождён, с одной стороны, желанием найти окончательный ответ, окончательную формулировку смысла и знания, произведя пограничный анализ мира, а с другой - жаждой совершить побег от всякой однозначности.
Пребывать в бытии, обладать пониманием своего бытия, иметь отношение к своему бытию – своей сущности – вот к чему экзистенциально устремлена лирическая героиня – постоянно и повсеместно. Но постичь смысл бытия в себе и себя в бытии не помогут ни вопросы, ни ответы.
Вера и надежда постоянно соседствуют с темами обмана, маски, лжи, фальши. Ведь веря и надеясь, всегда рискуешь ошибиться. Вера в «манну» и ожидание «удара под дых»
Ложь в трактовке Натальи – это не утешительный обман, не иллюзионизм и даже не антоним правды, а «заменитель веры», т.е. «безверье». И она, буквально продираясь через «фальшь истины» и «правду лжи», идёт по нечеткой «грани-границе» между модернизмом и постмодернизмом, продуцирующими соответственно поиск истины и поиск заблуждений (иллюзий, обманов). И к их диалектическому единству всё же не приходит. Вместо него – перед нами очередной паралогизм: «Теперь я знаю: ложь – это всё на свете, // И вычисляю: правда – всё остальное».

Она тогда училась в аспирантуре, я — на студенческой скамье. Мы вышли курить на парапет, и Наташа пошла в буфет. А потом и я пришла. Она не ела. Что-то набрасывала в блокнот, встала и пошла просто ходить по коридору. Потом села.
Я читала очень много её черновиков — они были уже готовы к публикации. Писалось это в трансе, в ходьбе и в ледяном стекле зимы, к которому она прижалась лбом. Стихи рождаются просто, но стоят дорого.

Когда я прочитал строку «ущелье дышит глубоко и щедро», подумал: можно топать дальше. Сколько подобных ущелий я прошёл в своей горотопной жизни — не вспомнить. Но в последних двух строках прочёл: «засим лови как выпадет на сердце грядущий снег как божье вещество» — и понял: из этого ущелья мне не выбраться, и повернул назад. И вот оно: «почти спасаться духом дровяным — как тишина причёсывает нервы — Бог здесь не крайний, но последний…» И почуял каким-то непостижимым усилием авторского провидения: эти строки адресованы мне и только мне…

И тогда я вцепился в строку: «в тебе сказалась странненькость его». Читалось как диагноз, как предупреждение о грядущем смещении моего бытия в пока неведомую сторону… И само бытие уподобилось Ущелью — как и все ущелья, имеющему изначальную высоту, небесный свет и сползающему в горные низы, далее к равнинному покою. Но в стихотворении была ещё одна строка: «смотри на это как со стороны». Пробовал — не получалось… Ущелье оставалось глубоко личным владением, пролегающим через тернии сознания, души и духа; и когда я входил или спускался в него, они открывались мне в своей полноте и ясности. Да, Богу ущелье сие ведомо, и Он любит его и позволяет мне говорить свои сакральные слова, как в строке: «кристаллизуя смысл гостевой».

Однажды автор этих строк попросила меня провести её в это ущелье. Я пообещал, но мы не успели… Она покинула нас, перебралась в мир, где нет ни гор, ни ущелий: «там звёздный грог под сенью Анапурны», и там: «не суть, ни знать, не чуять, каково / возьми об этом из второго скерцо / засим лови, как выпадет на сердце / грядущий снег как божье вещество».

И снег выпал.

Были у нас с Натали мероприятия постоянного посещения: парад на 9 Мая возле администрации города и фестиваль музыки и моды «Половодье». Обычно он тоже возле Курантов проходил, а мы там любили гулять.
Никогда мы с ней не говорили о том, кто и как из родных принимал участие в Великой Отечественной войне — просто покупали гвоздики и шли. Смотрели наш скромный парад, в толпе брели к монументу, старались вручить цветы именно ветеранам. Фотографировались. Дни обычно были погожие.
В отличие от «Половодья». Как говорится, как вы яхту назовёте… Всегда в этот день хоть немного дождя, но выливалось. Мы с Натали не сказать чтобы модницы — скорее, ценительницы прекрасного и необычного. Разговаривали мы с ней о том, что мода — это сиюминутное, а мы — про стиль. Как определить Наташин стиль? Наверное, тот самый «свободный художник». Поэтому на «Половодье» цепляло нас то, что выходило за рамки привычного: коллекции а-ля «вырвиглаз». И музыка на мероприятии всегда была «не такая». А Наташа очень наслушанная была и постоянно пополняла свой музыкальный багаж.

В «этюде» выделяется строка «и птица не заметила стекло». И в подтверждение я каждое утро слышу, как голуби, что гнездятся этажом выше, бьются о стёкла моей лоджии… И утро перестаёт быть пробуждением, и не хочется вставать и смотреть сквозь стёкла на небо — то самое небо, что «шито ледяною нитью, чужое небо с божьего плеча». И внимаешь посланию Поэта: «прочь — иные, прочие, другие»; и утро утратило себя…

Окончательное. Примиряющее. Постбожественное. И, да, это не я его поставила в финал. За это спасибо сами знаете кому.
Считаю его самым земным и самым метафизическим из всего, что написано мною до сих пор. А написано оно было по методу Моцарта. Сразу, вчистую и подчистую, линейнейшим образом, под неслышную диктовку, т.е. снято с неких губ.
Оно диалогично заадресовано (как примерно 90 % того, что я пишу), но в отличие от 90 % тех 90 % оно требует не молчания, а ответа. К финалу даже чуть взбивается в истерике «скажи мне, ну скажи мне, ну ска-а-ажи-и-и» от невозможности ответа.

К середине 1990-х гг. вокруг Ю.Ф. Ильясова образовался круг талантливой студенческой молодежи [Юрий Федорович Ильясов (1950-2012), российский поэт, руководитель ЛИТО в Магнитогорском гос. пед. институте].
На пятом этаже, где базировался филологический факультет МГПИ (декан д-р пед. наук Пономарева Л.Д.), в 536-й аудитории можно было послушать новые стихи студийцев Ю.Ф. Ильясова, порой там разгорались горячие споры, а заседания поэтов затягивались дотемна.
Юрий Федорович являлся наставником Натальи Карпичевой. Н. Карпичева подчеркивала в своем наставнике особое чувство ответственности за поэтический дар и главенство темы учителя и ученика в его творчестве.
Позже под руководством д. филол. наук, проф. М.М. Полехиной, в рамках регионального направления Лаборатории литературоведческих исследований, благодаря энтузиазму талантливых литературных критиков - канд. филол. наук Н.Л. Карпичевой, доц. Т.А. Таяновой было создано благодатное научное, художественное пространство для творчества одаренной молодежи.

Стук клавиш печатной машинки и запах тонкой желтоватой писчей бумаги — вот что мне сразу вспоминается, когда я вижу какое-нибудь стихотворение Наташи из первых двух сборников. Бумага была именно тонкая и именно желтоватая. У нас в вузовской редакции (МаГУ) были многолетние запасы, которые мы всё никак не могли дотратить. Плотная и белая шла на официальные дела, а для личных целей брали старую.
Юрий Ильясов, глава литобъединения МаГУ, приносил её тетрадки, читал вслух то, что понравилось и зацепило, делал пометки. А потом давал всё это мне — превратить из рукописей в печатный текст. Я вставлял лист, вглядывался в почерк и начинал колотить.
Так у меня и стоит перед глазами это до сих пор: «Тишина несовместима (тук-туду-тук-тук-тук) с барабанной перепонкой (тук-туду-тук-тук-тук). Подавай ей сладких песен (тук-туду-тук-тук-тук), но не крик, не вопль, не стон (тук-туду-тук-тук-тук)». Это, кстати, моё любимое стихотворение у Наташи.
Все стихи из первых двух её сборников прошли через мои пальцы. Я был проводником между ними и печатным листом.

Эта россыпь росы – российского дева порядка.
Дева дела, тоскующая на физзарядке.
Дева, тело имеющая едва ли –
Звук, терзающий душу кифары или кимвала.

Посрамлённая речь покраснела, ушла восвояси
Средь мычанья немых продолжать свои вечные ясли.
Оттого так прозрачны уста твоих слов мимолётных –
Мимо конных и пеших, – взыскующих слуха бесплотных.

Главное, кажется, сказано в «Либретто тишины»: «останется одна забава дорогая, и, догорая, свет оставит нас одних. останемся одни (кто нас оберегает, тот нас не бережёт) – останемся одни. останется одно – идти лечить учёных, учить идти домой потерянных в ночи… оставь прекрасную, как нежность, обречённость…». Все вокруг может гаснуть, истончаться, обманывать, кроме живого стремления к кому-то «потерянному в ночи» по тонкой нити из «неполынных» слов, что прорастают в жизни, а не на бумаге «буковкой на крови». Пусть иногда кажется, будто в поэзии Натальи Карпичевой эта нить (нить к другому) оборвана, и тщетно искать чувство, что жизнь продолжается, тем более вместе, тем более всегда... Тем не менее, она продолжается как раз в стремлении-проникновении в нетленные области жизни-смерти-любви, в поиске последней откровенности, в мучительной жажде чистосердечья. И, конечно, в чудесном ответе «быть или быть», который вовсе не портит «подвопросная», «недоверчивая вера» (В. Павлова) в то, что это возможно.

Не стало НАТАШИ КАРПИЧЕВОЙ, самой удивительной семилепестковой сирени новой уральской поэзии. Трудно представить, как не повезло тем, кто не знал её.

Она уж точно была одной из тех русских Наташ, в присутствии которых то и дело должна была звучать классическая фраза: «Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей...»

Это стихотворение — одно из многих, вошедших в 3-й и 4-й тома Антологии современной уральской поэзии.

Душа.
Глаза.
Щека.
Рука -
Вот путь слезы издалека
Прозрачной капелькой росы,
Её судьба – судьба слезы,
……………………………

Поэзия Натальи Карпичевой – это важная часть культуры Магнитогорска, уральской поэзии, голос поэта, отражающий душу и характер Магнитки.
Поэзия Натальи Карпичевой – это целые миры, сотканные из тончайших нитей чувств и наблюдений. В её стихах оживают и пронзительная красота уральской природы, и тихая грусть осенних вечеров, и неудержимая радость первых лучей солнца.
Наталья Карпичева с удивительной чуткостью раскрывает глубину и сложность человеческой души, показывая всю палитру чувств – от всепоглощающей любви до щемящей боли утраты. Её стихи заставляют задуматься о вечных вопросах бытия, о смысле жизни и о месте человека в этом мире. Звучат отголоски творчества Ахматовой, Цветаевой и Пастернака, но она не подражает им, а творчески переосмысливает поэтическое наследие, создавая свой собственный, уникальный стиль.
В стихотворении Натальи Карпичевой «Слеза» отправной точкой становится простое наблюдение, но постепенно оно разворачивается в философское обобщение.
Карпичева наделяет слезу качествами живого существа, способного чувствовать, отражать, даже говорить. Ассонансы создают эффект текучести, погружая читателя в состояние созерцания и размышления, приглашая читателя разделить с автором момент уязвимости и искренности. Слеза - микрокосм, в котором отражается не только личная боль, но и общечеловеческое страдание. Эта идея усиливается благодаря использованию контрастов: хрупкость слезы противопоставляется глубине и интенсивности переживаний, которые она несет в себе. Поэт создает пространство для интерпретации и позволяет каждому читателю соотнести стихотворение со своим личным опытом. Несмотря на кажущуюся простоту, «Слеза» обладает многослойностью. В ней можно увидеть не только признание в слабости и уязвимости, но и утверждение силы человеческого духа, его способности к сопереживанию и исцелению. В завершении можно сказать, что стихотворение Натальи Карпичевой – это тонкое и проникновенное исследование природы эмоций. Оно приглашает читателя к диалогу, заставляет задуматься о собственной уязвимости и о связи между людьми. "Слеза" – это напоминание о том, что сочувствие и понимание – это основа человеческого общежития, и что даже в моменты отчаяния можно найти силы для продолжения пути.

Думаю, до этой первой встречи мы с Наташей все же виделись. Все-таки обе с филфака. С пятого – самого высокого в МаГУ – этажа. Элита, начитанные, воздушные, возвышенные, неотмирные. Все это я, конечно, с иронией говорю, но, если честно, Наташа была именно такой. На полном и абсолютном серьезе. Вот только в день нашего знакомства, свершившегося по инициативе Галины Борисовны Петровой*, она произвела на меня совсем другое впечатление. Если совсем коротко – сонный ребенок (или медлительный и спокойный ребенок, что само по себе оксюморон, но большие поэты, как известно, складываются из противоречий и противоположностей).
Вернусь к Галине Борисовне. Наташу она опекала и как старший друг, и как мама, крестная мама. Причем не думаю, что взяла она ее под опеку из-за слабости, детскости или неприспособленности к решению взрослых вопросов. Причина была иной. Она видела в Наташе нечто большое, сильное, важное, что стоило и опекать, и жалеть, и защищать.
И вот на кафедре русской литературы ХХ века, где мы обе тогда работали, Галина Борисовна сказала мне, что надо съездить в больницу, навестить Наташу. Это была просьба-совет. Я, кажется, тогда возразила: «Мы же незнакомы». Перечень доводов не помню, но главные таковы: она одна, она болеет. Какие еще нужны слова? Еду. Перед парами (первое неудобство). Туда, где почти не бывала раньше, неизвестный мне район трестовской больницы (второе - еще более - явное неудобство). Виляю-петляю по больничным коридорам. Третье неудобство – самое большое – мы не знакомы, а надо что-то сказать. Думаю, первые мои слова были приветами от кафедры и жалкими попытками объяснить, почему вместо вкусняшек и полноценной еды я привезла клоуна. Да, яркая (как будто только из балагана) игрушка. Наверное, мне показалось, когда я принимала решение подарить ей этого веселого человечка, что улыбки лечебны.
Кстати, всю нашу первую недолгую встречу она улыбалась. А что говорила, не помню. Это была очень открытая улыбка. Детская. И в то же время внимательная. Понимающая каждое слово и неслово. Понимающая глупый подарок и странный визит-знакомство. Все понимающая!

Осознание без ума. Многомерное мышление. Любовь, которая человека определяет и не обозначает… и которая живет на чувственном уровне. Отклик на эти стихи – это нахождение себя. Честность перед самим собой, после поиска себя в стихах. Поиск чувственный – самый важный поиск. Ответ на него – нахождение общего начала.
Если случается интуитивно распознать себя, тогда и слезы случаются.

Ямбический стих (мой нелюбимый размер). Его почти неоправданная ямбичность в контексте изначально предписанного и прописанного его обитателям анабиоза оправдывается (компенсируется) разве что почти повсеместной чресстопной безударностью. Она позволяет сбросить скорость и не позволяет «отвисание системы».
Все системы зависли.
В стихотворении два образа. Они в его названии. Первый – русалки. Какой-никакой, а образ. Вернее, русалка. Образ (крупный, глазной, сверхкрупный план). И всё, что за ним стоит. Смотри – фильмы, сказки, словари. И всё, чего «вас тут не стояло».
Второй – холодное (то, что называется экзистенцией). Образ чувства. Образ жизни. Образ существования.
Символы. Их здесь много. Но вряд ли их можно заподозрить в полноценности, в настойчивой завершённости. Лучше не тратить время на их добросовестную дешифровку. Но они не для того, чтобы что-то означать, они – чтобы сознание (подсознание, надсознание) скользили по_ним_с_ними_вдоль_них. Они – скользящий средний план длинного, сверхдлинного кадра.
Атмосферный фронт – холод. Холодные текущие дела. Всё текущее. Сугубое голубое. Мытое. Обязательно вода. Не обязательно вода. Вода, какой она может быть в тарковской атмосфере (даже, когда её как будто нет), вернее, между зрителем и тарковским миром. Она – водяная стена. Глухая. Немая. Зрячая. В смысле диоптрическая. Вода неотражающая. Матовая. Текущая. Не текущая. Неподвижная. Нестоячая. Но вертикальная. Растущая. Питающая сама себя. Плотная. Околоплотная. Новая. Стена, которую, пожалуй, не преодолеть. Не потому, что она твёрже тебя. Она всё же вода. А потому, что ты её не знаешь, не узнаёшь, не уверен, что тебе показалось или не показалось. И потому, что она твёрже тебя. Не твоего тела. Чего-то другого. Тебя как кого-то другого.