Фестиваль видеопоэзии имени Н. Карпичевой Группа Наташи Карпичевой ВКонтакте Страница Натальи Карпичевой на Стихи.ру Объединение городских библиотек Магнитогорска

Воспоминания

Истории, свидетельства и личные тексты людей, для которых Наташа Карпичева была важна.

Найдено: 252

В начале осени 2011 я сформировал корпус текстов, которые должны были войти в 3-й том Антологии современной уральской поэзии. По своей методике примерно года за полтора до выхода очередного тома, которые издавались с шагом в 7 лет, я начинал активно отсматривать всех новых уральских авторов («старые, понятно дело, были у меня «на карандаше»), кто засветились в периодике, журналах, просто в сети. Я также забрасывал частую сеть, используя для этого уже известных мне поэтов, что, по моему разумению, могли знать тех, кого я лично бы паче чаяния мог и пропустить. Так было и в тот «третий» раз. В принципе (да и без оного) книга была уже готова. Композиция, проектные ноухау определены. И я уже собирался начать «дизайнерить» обложку и макет вёрстки, как вдруг (именно так!) передо мной появились стихи. Не знаю откуда. Возможно, из сети прилетели или из почты упали – не помню. Помню отчетливо место в квартире, где я в тот момент сидел; уже темный вечер за окном, очень тёмный, – тоже помню, а как появились стихи не помню. Но тем не менее, вот я сижу, их читаю и даже знаю фамилию поэта – Карпичева, но не Кирпичева, как мне сначала почудилось сослепу. Имени у автора не было. И тут я опять не помню, почему, но мне показалось, что эта самая безымянная Карпичева живёт на Урале. Я сразу же сел на телефон и стал названивать всем знакомым, надеясь выудить хоть какую-то информацию о ней, потому что мне физически, а не виртуально захотелось, чтобы стихи этой барышни оказались в моей антологии. На тот момент у меня перед глазами красовались только три ее текста, но я абсолютно был уверен, что за ними толпятся еще много-много стихов. Только бы она была уральской, иначе придётся сочинять какую-нибудь легенду, чтобы «прикарманить» эту Карпичеву! Примерно двухчасовой телефонный блиц – ничего не дал. И тут мне позвонил Володя Некрасов, писатель и художник из Магнитогорска по какому-то дежурному вопросу. Уже заканчивая с ним спринтерский трёп, я спросил: «Кстати, хотя некстати, ты слУчаем не знаешь поэтессу по фамилии Карпичева, зовут её, кажется, Анна или Наталья...» – эти два имени я назвал на автомате. И вдруг мой собеседник отвечает: «Вчера только Наташу видел... А что?»

Я помню похороны Николая Васильевича Якшина. Он ушёл ведь летом, а у всех внутри мёртвый холод был. Все отошли поминать, там стол был. Я не пила тогда и без пиетета относилась к поминкам.

Наташа одна стояла над могилой. Плакала «по-бабьи», закусив указательный палец в кулачке, а вторую руку положив на сердце. Настоящая, как перед Богом. Этот Человек умел не только любить, но и отпускать как никто другой.

Она однажды пришла на мой так называемый творческий вечер. И как же это было волнительно и приятно! Такие встречи происходят всегда суетливо. Но со временем (прокралось всё-таки время) суета осыпается, и остаётся улыбка на лице. Словно это было вчера. Словно это происходит сейчас. И ты снова слышишь, как она читает. Вспоминаешь, как она смеётся.
Тогда, давно, Наташа выглядела словно с другой планеты. То, как кто-то выглядит, зависит от свежести взгляда. Потом взгляд притупляется, и свежесть сменяется узнаваемостью. Вот как выглядит настоящий поэт? Так, как Наташа. И делайте со мной что хотите, но я не встречал больше никого, с кем бы это было так.
Сегодня День сурка. Мы снова встретились. И вспоминается одно из самых любимых стихотворений Настоящего Поэта Натальи Карпичевой.

Из автобиографии для «Антологии уральской поэзии»

Родилась я слишком рано или слишком поздно (хотя очень может быть, что как раз своевременно), в любом случае в семье я была третьим и поздним ребёнком, так что во время парковоскверовых прогулок (происходило всё это в посёлке с именем Бреды, где я и провела первые 17 лет своей жизни) прохожие то и дело обзывали моего седовласого папу моим дедушкой. Папа не обижался. Напротив, чувствуя некую двойную ответственность (как известно, нормальные российские родители куда больше времени и самих себя отдают детям детей, но не детям собственным, пытаясь получше устроить настоящее и будущее вторых (т.е. первых, конечно же), папа не щадил терпения, неснисходительного доверия и огромной лично собранной по крупицам библиотеки, к которой юнейшая поэтесса, сочиняющая нечто про плюшевые дождики, проявила ранний, но стойкий интерес... Так вот, родительского внимания мне досталось с лихвой, мама даже бросила работу, чтобы всецело посвятить себя взращиванию из меня чего-нибудь разумного и доброго, музицирующего, танцующего и рисующего; одним словом, всё (и даже более чем) для счастливого и полного детства было мне дадено. Впрочем, когда однажды один из нынешних моих знакомых по Союзу писателей для чего-то проанкетировал, когда я впервые познала счастье зачитывания Достоевским и, например, Бродским, то сообщил, между прочим, что никакого детства у меня и не было. И я, пожалуй, не стала бы возражать, особенно, если бы тот же самый человек обратил внимание, что и никакой взрослости на меня сроду не находило. Кстати, когда с самогопресамого детства, со времён тех самых парковоскверовых прогулок разные взрослые задавали мне вопросы о будущей профессии, я говорила, что хочу стать читателем. «Может быть, писателем или поэтом?» – уточнял тогда очередной большой и всезнающий интервьюер. «Нет, есть такая профессия, книжки читать!» – уверенно отвечала я, серьёзно поправляя на переносице воображаемые очки...

В 2014 году Наташа пришла работать в библиотеку № 6 (ту самую «Люгаринку», где проходили заседания литературного клуба 9/1). Мы, связав кадры из фильма «Гидра» со стихами магнитогорских поэтов, в том числе и своими собственными, загорелись новым форматом — видеопоэзией, открывшей нам совершенно новое качество поэзии и кино, получаемое при соединении этих компонентов. Нам казалось, что перед нами открывается новая эпоха: что мы стоим на ее пороге. Далее наш интерес перекинулся на социальные темы (проект социальных роликов «Просто так»). Мы снимали много и в разных форматах, и в итоге предложили библиотечной системе города создать на ее базе «Центр визуальной культуры». С этим проектом «Центра визуальной культуры» библиотека вышла на грант главы города «Вдохновение», который триумфально выиграла в 2017 году.
Я же устроился работать в библиотеку вместе с Наташей (в штат ЦВК «Век»). Уже в 2018-м в рамках реализации гранта мы провели свой первый Международный фестиваль видеопоэзии «Видеостихия». В том же году стартовал Международный фестиваль социальных роликов «Твой взгляд», организованный совместно с обществом инвалидов и МГТУ им. Г. И. Носова. Сегодня трудно поверить в тот факт, что все это случилось именно с нами… может быть, оттого еще, что история эта почти не касалась и не касается стихов Наташи.

В тишине лаборатории

Мы познакомились с Наташей в Лаборатории литературоведческих исследований МаГУ, где работали вместе около двух лет. Я сразу почувствовала: рядом со мной человек необычный. В ней не было суеты, стремления громко заявить о себе - только удивительная тишина и глубина. Она работала рядом, но будто бы одновременно пребывала где-то еще - в тех мирах, которые позже открывались нам в ее стихах.
Помню, как мы вместе готовили мероприятия по гранту. Наташа никогда не говорила громко, не спорила, но каждое ее слово было наполнено таким весом, что к нему невольно прислушивались. В ней жило какое-то абсолютное, ненавязчивое знание - о времени, о месте человека в мироздании, о том главном, что большинство из нас в повседневной суете просто не замечает. Казалось, она видит то, что скрыто от многих: за обыденными вещами - вечность, за словами - музыку.

Как-то Наташа выдавала меня замуж. С раннего утра, когда требовала выкуп с жениха, и до позднего вечера, до лихих танцев на банкете. Я и не думала, что она согласится, если честно. Это и физически тяжело, и, казалось, вся эта традиционная суета далека от Наташи. И от меня тоже. Выкупы и пиры с тамадой я вообще никогда не понимала, но Дима, мой будущий муж, сказал: «Будем делать так, как исстари повелось».

Всем пришлось принять правила игры: сочинили мы сценарий, задания и препятствия для жениха. Натали была назначена Бабой-ягой — скорее тем персонажем, которого можно назвать волшебным помощником. И волшебным фотографом со своим взглядом на процесс. У неё в ВК до сих пор висит отдельным альбомом с десяток фотографий: мои самые широкие улыбки и самые искренние эмоции.

Наташа и в конкурсах участвовала тогда, и плясала, хоть и признавалась потом, что очень тяжело ей это давалось физически. Такой вот подвиг ради создания новой ячейки общества. Теперь и Димы, и Наташи уже нет с нами, но воспоминания о том тёплом октябрьском дне — они в моём сердце.

Бывает "сложная" сложность, трудная... - от такой хочется отмахнуться и идти дальше лёгким шагом. У Натальи Карпичевой сложность языка - манящая и интригующая... Мужской стиль, интеллектуальный, невероятно образный! Помню, вчитываясь в её ранние строчки в ЖЖ ("Живой журнал"), мне хотелось их понять, дорасти до её стихов, стать лучше...
Наташа - как комета: пролетела - и осветила всё удивительным светом, а мы остались наслаждаться этой красотой, подняв головы высоко-высоко и задумавшись над чем-то своим... У неё - свой Космос, своя Вселенная. Осталась непостижимой – на вырост...

(статья в издания «Магнитогорский металл»)

Лет пятнадцать назад иногородние друзья спросили: «Наталья Карпичева – твоя землячка?» И дали ссылку на сетевой ресурс, где она тогда размещала свои стихи. С тех пор Наташа входит в число моих любимых поэтов. Член Союза российских писателей, кандидат филологических наук, культурный деятель, с 2014 года она работает в Центре визуальной культуры «Век» Объединения городских библиотек Магнитогорска. Сегодня разговариваем с Натальей Карпичевой о её поэзии и о том, что ей дорого.

– Ты достаточно рано вошла в круг магнитогорских литераторов. Твои стихи узнали до или после твоей первой книги «Разговор с рассветом»?

– До «Разговора с рассветом», но незадолго. В этом главная заслуга магнитогорского поэта Юрия Ильясова, много лет возглавлявшего студенческое литобъединение МаГУ и руководившего литературной полосой в городских многотиражках. Я пришла в литстудию на третьем курсе (кстати, примерно тогда же там занимались Ренарт Фасхутдинов и Анастасия Эйвазова). Через несколько месяцев были первые публикации, а через два года была издана первая книга. Это именно Юрий Фёдорович инициировал и редактировал «Разговор с рассветом» (2004).

– Кто из поэтов повлиял на тебя?

– Если в абсолюте, то, конечно, Иосиф Бродский. Его влияние на всю современную русскоязычную поэзию в принципе сложно оспорить, оно ощутимо до сих пор, ничего большего в этом смысле русская поэзия пока не явила и не явит ещё долго. Именно его «всеобъемлющее творчество, пропитанное ясностью мысли и страстностью поэзии» (нобелевская формулировка) открыло поэзии и поэтам тот путь и то состояние, в которых не предвидится чувства исчерпанности. И это одновременно оазис и мираж в пустыне (для поэтического бытия такая двойственность вполне нормальна).

А в частности, в разные годы мою персональную «поэтическую одержимость» питали разные авторы: Михаил Лермонтов с его острой и честной обречённостью, Марина Цветаева с её трагической искренностью и бескомпромиссностью, Велимир Хлебников с его вызовом и неистребимой жаждой новизны, Борис Пастернак с его непостижимыми открытостью и чувствительностью…

– А кого любишь из современников?

– Не буду называть много имён, назову одно (чтобы соблюсти сообразность слову «любить»). Майя Никулина – поэт из Екатеринбурга. Это очень зрелый поэт – будучи нашим современником, она также современница и Иосифа Бродского, и Анны Ахматовой. Просто рекомендую почитать, отдельные публикации легко можно найти в литературных журналах в Сети.

– Не могу не спросить и о наших земляках.

– Я бы назвала три имени (лучше по алфавиту): Игорь Гончаров, Александр Ерофеев, Олег Щуров. По странному стечению обстоятельств все они по тем или иным причинам решили «отойти» от поэзии и не пишут сейчас (все они очень зрелые, не мечущиеся люди и авторы, и все они определённо знают, что делают), но я надеюсь, что они вернутся когда-нибудь и к поэзии. С удовольствием стала бы свидетелем некого нового этапа их поэтического творчества.

– Культурный деятель, книгоиздатель из Челябинска Марина Волкова относит твоё творчество к Уральской поэтической школе. Что это значит, если простыми словами?

– Уральская поэтическая школа, строго говоря, изобретение известного поэта Виталия Кальпиди. Изобретение, но не выдумка. Потому что оснований для её легитимности в современном поэтическом процессе более чем достаточно. Речь идёт и о значительном корпусе авторов, и о так или иначе текущем литературном процессе, и о литературной жизни в регионе, и о большом количестве крупных и солидных издательских проектов (с 1996 по 2018 год были изданы четыре тома «Антологии современной уральской поэзии», «Энциклопедия УПШ» в 2012 году), и о серьёзных литературоведческих исследованиях. А главное, речь идёт о ментальной, биографической и художественной общности в поэзии более сотни уральских авторов, об их пересечении, взаимодействии и взаимовлиянии. Кстати, именно Виталий Кальпиди многое сделал для укрепления этих связей: и как поэт, и как издатель, и как организатор масштабных проектов, и даже как идеолог. Мне эта идея и эта компания очень симпатичны, потому что поэт и поэзия не рождаются и не живут в вакууме.

– Расскажи о своей книге, которая готовится к изданию.

– Это будет шестая книга из цикла «Фантастика Человека». Если предыдущая книга, «Этюды и ноктюрны» (2020), во многом была о музыке и о звуках, об отзвуках и мотивах в сердце и разуме человека, то новая книга будет о слове и о молчании. В ней почти нет личного, если не говорить о личном пространстве поэта и личном ощущении поэзии, почти нет посвящений и «разговоров» (так получилось, что начиная с «Разговора с рассветом» я всё время с кем-то говорю в своих текстах), только если это касается вышеупомянутых пространства и ощущения. А в целом, мои любимые мотивы: времени, памяти, ностальгии…

– Название книги сознательно не упоминаешь?

– Просто оставляю себе шанс передумать. Иногда ведь бывает, что в последний момент…

– Ты автор идеи и один из организаторов фестиваля видеопоэзии «Видеостихия». Воздействует это как-то на твоё творчество – или это параллельное стихам явление?

– Мне бы не хотелось говорить вскользь и мимоходом о «Видеостихии». Могу сказать только, что это далеко не просто проект, не некий прикладной вектор, поскольку «Видеостихию» во всём её объёме (историческом, футуристическом, ценностном) я считаю более важной, чем какое бы то ни было личное творчество. Не люблю переоценивать свои поэтические прозрения и усилия (или наоборот), но, как говорится, свято место пусто не бывает. В современной русской поэзии много действительно сильных и интересных авторов (я точно знакома с несколькими десятками лично, то есть не через Сеть). Но в сегодняшнем литературном и культурном пространстве очень мало тех, кто может взять на себя ответственность за что-то и труд во имя чего-то, кроме самого себя. Организация и проведение таких фестивалей, ежедневная и многомесячная рутина часто означает отказ от того времени и пространства, которое необходимо для собственного творчества. Для меня это не жертва, а вполне осознанный выбор. Особенно когда долгий труд приводит к результату, когда видишь отклик и воодушевление от участников, от зрителей, когда площадка дышит, живёт, растёт, привлекает и открывает новые таланты, когда буквально ощущаешь, что вокруг что-то меняется и ты к этому имеешь непосредственное отношение. «Видеостихия» очень много забирает, но даёт несравненно больше. И на моё творчество воздействует однозначно. Это в последние несколько лет, наверное, один из главных источников вдохновения.

(Проект «Опыт прочтения. Русская поэтическая речь – 2016»)

Наталья Карпичева – глубокий автор, ищущий в поэзии свой собственный путь, один из редких в наше урожайное на рифмованные творения время поэтов с узнаваемым лицом. Так и стихи из четвёртой главы «Антологии анонимных текстов» отличаются узнаваемым творческим почерком. Эти произведения – в числе лучших из тех, что вошли в изданную осенью прошлого года «Книгу рыб» Натальи Карпичевой.

Каждую новую книгу Карпичевой открываю с предвкушением прикосновения к высокому искусству. «Книга рыб» не просто не разочаровала – поразила в самое сердце. Шестая по счёту и, возможно, первая по творческому уровню среди книг Натальи Карпичевой подарила мне счастье общения с настоящей поэзией. Среди ставших любимыми – «Лесничее (Близкой зимою»). В нём экзистенциальная тоска и в то же время ощущение мучительной красоты жизни, дающее силы противостоять небытию. Во мне оно откликается словами другого большого поэта, Марии Маховой: «…Жизнь прекрасна, но невыносима». И хочется ожидаемо дополнить: «Невыносима, но прекрасна».

Наталья Карпичева называет свою книгу холодной. Стихия воды для неё – символ растворения в реальности, принятия этого мира. И всё же, как ни крути, читательское восприятие может совпадать с авторским, а может и отличаться от него. Для меня «Книга рыб» – тёплая и эмоциональная. Стоит погрузиться в прозрачную глубину поэтической вселенной Натальи Карпичевой – и невозможно не поддаться русалочьей магии завораживающих интонаций и удивительных образов. Это стихи, которые хочется читать и перечитывать, возвращаясь к ним – а значит, к автору, к миру… и к себе настоящему, умеющему видеть и слышать главное.

Мы с Натали в молодые годы были авантюрны и легки на подъём. Как-то раз пригласила нас на свадьбу аспирантка, имени которой я сейчас даже и не вспомню. В какую-то отдалённую деревню. И мы поехали. Собирали нас как в опасную экспедицию: мол, на деревенской свадьбе без драки не обходится, аккуратнее там с местным населением.

Свадьба прошла вполне мирно. А из всего, что там было, я помню только то, как мы с Наташей танцевали. Столовая и танцпол были в разных залах. Вот в отдельном зале мы и плясали вдвоём (уж не знаю, почему остальные гости не танцевали). Не помню музыки, помню только Наташины движения. Она всегда так пританцовывала: согнутые в локтях руки приподняты чуть выше головы, глаза прикрыты, плавные покачивания телом в такт мелодии. Не знаю, почему эта картинка перед глазами. Наверное, потому, что Натали вообще нечасто танцевала. А потом и совсем перестала. Характер вечеринок как-то поменялся с течением времени.

Мне посчастливилось побывать на презентации новой книги Наташи Карпичевой «… когда я была большой». Я там был, пожалуй, единственным человеком «со стороны», а значит, представлял нас всех — людей сети, которые любят хорошие стихи. Огромное спасибо Наташе за прекрасную книгу, а ещё за невероятное наслаждение видеть и слышать, как она читает. Просто, буднично.
Ты здесь, а перед тобой — красивый человек, которого поцеловал Бог.
Я люблю читать стихи Наташи вслух. И только так. Чтобы на губах оставалось послевкусие и пространство перекатывалось в такт словам.

Я люблю завершающую четвёрку текста. Любуюсь ей. Она была написана первой. «Сугубый голубой» – это фонетический код всей состоянности, т.е. всех состояний, которым предстояло докатиться, т.е. доплыть, т.е. дотечь до «мытой любви» и «чистой смерти». И они приблизительно равны. Здесь мне виделся волнообразный знак равенства (приблизительности). Мне всегда казалось, что он сбежал (утёк) в математику из поэзии.
Стихотворение пространственное, антивременное, добожественное. Заканчивается, между прочим, «минутой сотворенья»…

Скомканный, помятый, использованный кислород, а то и вовсе сгущенный до формулы дождя, не просто удачная метафора – диагноз. Диагноз легких, которые разучились (или стыдятся, или боятся или просто больше не помнят как) вдыхать и выдыхать любовь. Наверное, общий диагноз. С призвуком конца. Именно эта установка на диагностирование влечет за собой одну из самых привлекательных черт поэзии Натальи (отсылающую нас к ее любимым Бродскому и Лецу) – афоризацию, «формульность» афоризма: «нет совести печальнее, чем речь». «Что ни вспомнишь, всё бьётся – нечем благоговеть». «Мировая скорбь – мой нехитрый скарб».

Мысль поэта-аналитика работает настолько интенсивно, упрямо, каторжно, нервно, что кажется, будто каждое стихотворение – это сложное уравнение, где есть и запись задачи, и свои неизвестные, и поиск значений и смыслов. Уравнение решается здесь и сейчас, совместно с читателем, без остановки и часто без надежды на ответ. Это некое принципиально невыводимое число ПИ, которое все-таки зачем-то необходимо найти. Карпичевой, на мой взгляд, очень близко цветаевское: «Две любимые вещи в мире: песня и формула».

октябрь уж не отступит – это два,

а стало быть, во-первых, не отпустит:

протяжный сон, продлённая трава

и на зиму засоленное пусто.

(«Октябрь (провинциальный стансы)»).

Героиня Карпичевой – «внепланетянка», «вылитая чужанка», бездомная русалка, страдающая откровенной немотой чувств и «бескожностью». Инородное тело на суше, но и в море/небе не совсем своя. Ее потерянный рай – прошлое. То, что там случилось-произошло, дано обтекаемо. Да и нужны ли объяснения, когда ситуация разъединения, разлучения, разминовения с родным, вечна, как и путь одиночества, вычерчиваемый ею почти в каждом тексте? И именно в присутствии памяти всеохватность и «всеобщесть» одиночества особенно очевидны. «Вот память-именинница, гляди, не оставляет брошенное тело». Но «Что ни вспомнишь, всё бьётся – нечем благоговеть». И «почти ничто о тебе не помнит, и эта дверь могла бы в косяк врасти». Думаю, в ее грустной философии прошлого забвение не кризис памяти, а ее второе имя.

Может показаться, что все сказанное выше ведет к тому, будто Карпичева – поэт минорный, тупиковый, трагический. Однако ее лирическая героиня часто выходит на столь высокий уровень личного существования, что отсутствие гармонии оборачивается некой другой гармонией. Казалось бы, откуда ей взяться, коли не только весь мир, но и мир души ранен, поврежден, не целен? С одной стороны, перед нами беспощадный аналитик потери и разлуки («родилась старухой»), чьи прохладные, но прочные опоры – формульность, аналитичность. С другой стороны, мы видим почти цветаевскую наэлектризованность болью-страстью, вечно плохую погоду самочувствия (зима-осень). Однако все это умиряется мудрым спокойствием и бесслезной, бесстрашной самоиронией философа собственной и «всехней» боли, одним росчерком пера, одним афоризмом побеждающего гамлетовское беспокойство и суету совести: «быть или быть»!

Я прочёл все семь книжек стихов Н. К. (книга «Электрум» не была опубликована при жизни Наташи), принял на осмысление названия некоторых из них, к примеру «По чёрной лестнице из красного угла». Прочёл, а «завис» над последней книгой — «Этюды и ноктюрны». Именно в ней мне открылись, местами до абсурда, новые словесности, сохранившие высокие поэтические тон и звук. Именно с ней состоялась встреча с моим же «воззванием» из эпилога моей книги «Стена»: «Вероятно, любое слово хранит в себе или, быть точнее, содержит в заточении отпущенный ему при сотворении накал, и освободить его есть воля и мастерство пишущего-читающего-говорящего; сие редкостно и не всегда дозволено». Именно там и тогда возникали иные видения-смыслы известных слов и понятий; и обо всём этом я делился в беседах с И. Гончаровым, развернувшихся сразу после внезапной болезни и смерти Н. К. То, что она оставила в своих книгах, оказалось той реальностью, над которой «русский язык ворочается в русском небе». Этой строкой Н. К. завещала нам, собирателям и ревнителям родного языка, мыслить и писать «послания и деяния» новейшего времени России.

Пространственное. Время – опять же межсезонное зависание («море внутри, и реки впадают в кому», «тянет сквозь время, густую его пехоту», но зима уже немного ближе. Гуще в воздухе. Ближе. Т.е. теплее. Т.е. холоднее.
Вертикальное. Вверх – вниз: «долго себя взбирает по дымоходу // близкой зимою тянет из поддувала». Вертикальность леса здесь почти запланированная. Внутреннесть (не горизонтальность) морей и рек – почти случайна. И вертикальность голоса.
Умилительные (почти что мимимишные) лесничесть, избяность, листвяность, поддуванность. Эх, надо было ещё Кажимотку…
Неясыть (серая или обыкновенная) тоже вынута из памяти. И там она очень даже необыкновенна. Она жила в городе, во внутреннем дворе одного прекрасного, но теперь уже бывшего вуза (что само по себе превращало её среду в лес). И однажды она даже стала героем теленовостей. Такой вот непростительный сентиментализм.
закат над городом (раз-два-три)
Безответственное. Это стихо должно было спутать карты тем, кто решил, что автор подборки – 45-летний мужик с трёхмесячной щетиной. А бородатый мужик – как раз перебежчик в адресаты. Стихо очень женское. Даже чересчур. Даже девичье. Потому – про любовь. Милое. Идиллическое. Хотя и без сахара. И без калорий. Одним словом, light. Лёгкое, как считалочка. Про крепость. Про слабость. Про «я – это ты», «ты – это я», а «мы – это мы».

Когда брат пошёл в школу, чтение давалось ему очень тяжело. Мама занималась с ним, а Наташа крутилась рядом. Получилось так, что учили читать брата, а вместе с ним быстро научилась и сестра. Ещё я помню, как мы играли в «настолки» всей семьёй: папа обязательно поддавался и пропускал ходы, чтобы Наташа не проиграла.
Нам никогда не было скучно. Наша бабушка жила довольно далеко (в 40–50 минутах ходьбы). Когда мы ходили к ней вдвоём, то чувствовали себя героями рассказа Н. Носова «Фантазёры»: могли сочинить целую историю о дереве у дороги или об опавших листьях на воде. Мы всё время что-то придумывали и смеялись. Кстати, сейчас я так же гуляю со своими детьми. Наверное, это уже семейное.

Наташа в тот год поступила в МаГУ, а я в то же время училась на последнем курсе колледжа. Мы приехали на день раньше, чтобы решить проблемы с заселением. Так как был уже вечер, пошли ночевать в моё общежитие на Дружбе, 36. Сходили за продуктами, достали посуду, которая оставалась в комнате на лето: две кастрюли — маленькую алюминиевую и эмалированную. Сварили макароны, в алюминиевой кастрюле пожарили сардельки с помидорами, а на десерт у нас было два больших спелых персика! Так мы отмечали начало Наташиной студенческой жизни. Сардельки, пожаренные в кастрюльке, стали нашим локальным мемом.

Диагноз, поставленный в брединской больнице, слава Богу, не подтвердился. Но состояние оставалось тяжёлым: жуткие, непрекращающиеся боли в суставах не позволяли ей даже подняться с постели без обезболивающих.

Однажды я спросила её:

— Натусь, может, пойдём в церковь?

Тогда я и узнала, что моя девочка даже не крещёная. На предложение покреститься она ответила без промедления:

— Да, пойду. Я хочу…

Было морозное январское утро. Мы поехали в храм в посёлке Агаповка: там всегда спокойно, мало людей и всё как-то по-настоящему. В тот день в таинстве участвовали только двое: Наташа и маленький ребёнок. Когда всё закончилось, я увидела на её лице тихую улыбку. Яркое зимнее солнце отражалось в её глазах.

У выхода к нам подошла женщина, служившая при храме. Она взяла Наташу за руку и, заглянув в глаза, тихо произнесла:

— Теперь, дочка, тебе легче будет…

Так у неё появился Ангел-хранитель. И я знаю: Наташа не раз обращалась к Богу, когда становилось совсем плохо. И Он не раз на руках уносил её от смерти.

18 февраля 2016 года. Этот вечер запомнился не только мне, но и Игорю. После работы мы решили отметить Всемирный день пельменя, собственноручно их приготовив. По пути на съемную квартиру Наташи (тогда она жила возле военкомата) зашли в магазин за мукой, фаршем, наверное, и яиц купили.

На малюсенькой кухне хрущёвки втроём было тесновато. На плите работала только одна конфорка. Наташа предупредила, что газ еле горит, поэтому воду поставили сразу. Но это прелюдия.

Оказалось, что месить тесто втроём — то ещё занятие (вспомнилась басня Крылова). Мы с Наташей перестарались с мукой, тесто не вымешивалось, Игорь советовал ещё добавить муки. В конце концов очень крутое тесто было готово. Лепили сообща, а на огне медленно кипятилась вода.

Первая партия пельменей была готова, когда за окном было уже совсем темно. Расположившись в комнате за журнальным столиком, принялись трапезничать. Тесто было круче мясной начинки. Круче «козьей ножки» стоматолога-хирурга! После очередного пельменя у Игоря не стало зуба (слабо держался, видимо). Но невзирая на это, он предложил сделать пельменный день нашей традицией в надежде, что следующий раз мы справимся с замесом теста.

P.S.

Традиция прижилась и стала одной из любимых. Пельмени мы с Наташей делали уже под Новый год (лепили много), и хватало нам их до весны. Это были большие настоящие «семейные пельмени» со складочками от наших пальцев.

Она очень любила эти вечера лепки (обычно мы управлялись за два вечера), что-то в этом было из ее и моего советского детства. Та самая «добрая» близость наполняла кухню. Она садилась по правую от меня руку и принимала раскатываемые лепешки. Слепив пельмешек, разглядывала его (хорош ли) и клала на лист с мукой.

Тогда — перед встречей 2025 года — это были наши последние «на двоих» с Наташей пельмени. Теперь перед Новым годом Наташа просто смотрит, как я леплю пельмени и улыбаюсь.

Игорь Гончаров

Говорить о Наташе всегда непросто. Слова не передают непостижимое, невыразимое, неуловимое – несказАнное остается нескАзанным... А то, что сказано – даже не маленькая дверца, а едва ли крохотный глазок в мое ощущение ее духовной Вселенной и необъятного поэтического мира, который едва ли может быть разгадан.

Наташа теперь живет рядом с нами в новом воплощении, и кажется, в моей жизни места ей стало даже больше, чем раньше. Пока человек на земле, хотим мы того или нет, воспринимаем его по большей части «одномерно», не имея возможности преодолеть физическую ипостась. Даже преклоняясь перед талантом, мы будто опасаемся в полной мере оценить его масштаб и миссию на земле – во многом в силу самой незавершенности земного пути человека.

Завершение Наташиного земного пути было для меня неожиданным, трагическим и болезненным. Но одновременно оно стало отправной точкой знакомства «заново» на новом уровне и более глубокого осмысления. Все внешнее уходит в прошлое, на первый план выходит внутреннее, глубинное, искреннее – ко всему этому можно прикоснуться через живой источник Наташиного творческого наследия, и здесь нет физических барьеров. Оно – отражение огромной работы духа и преодоления. По духовной силе ей была отмерена и чаша страдания – впрочем, ни одна человеческая жизнь без них не обходится. А путь большого поэта к читателю часто тернист, лавры при жизни мало кому уготованы...

Несомненно, Наталья Карпичева – поэт российского масштаба. Но прежде всего не утратить память о ней должны мы, магнитогорцы. Помните словосочетание «парус над степью» - так называли первый магнитогорский театр. Странным был этот парус, оказавшийся зачем-то в степи, где должен был заслонить собою все грохочущий гигант мировой индустрии.

Да, здесь именно такие, как Наташа, - невесть откуда явившиеся утонченно-возвышенные «паруса», наши трепетные крылья, парящие высоко над тяжеловесной индустриальной рутиной, создают нужный как воздух духовный противовес, зовут к мысли и смыслу, сохраняя живую человеческую душу в человеке.

Есть ли у нас осознание этой необходимости? Ответ даст время. Оно все расставит по своим местам. Наверняка Наташа, которая не занималась продвижением своего наследия, верила в это. И я хочу верить. Как и в то, что смогу когда-то приблизиться к постижению дарованного ею Слова.

Стихи с водой… они разные… Но в итоге поэт Н. К. выводит иное: «это всё вода, и то всё вода, аллилуйя, это чистой воды вода». Называется «приплыли — выходи на берег»… Но вот строка: «от большой земли и воды — одиночество». И в это одиночество вписаны: «долгий август как интермеццо», и «нестройный хор молодых огней», и «гидросфера улиц» с «жёлтыми такси», и «облачный сидр» над ними, и «трижды вспомнишь о трёх китах», и самоирония — «чем спасаться вообще — обоюдоострой недостаточностью глубины и сна»… Но увы, одиночество, в отличие от воды, не сливается в один сосуд, коим является душа и дух человека, и перелить его в другой сосуд невозможно… В одном безводном стихе так и речено: «и вот остаёшься один на один, один на полтора — с лихвою».

Перечитал (ненароком) стих «Цветочки» и, что называется, прибалдел. И следом помянул Н. К. низким поклоном, и восторгом, и благодарением всего лишь за одну строку, но вписанную в стих дважды: «Русский язык ворочается в русском небе».

И затрубили небесные ангелы: «Аллилуйя!», и Всевышний (знаю, Россию Он любит) благословил эту строку… И быть ей на слуху и устах многих, воспринимающих русский язык, русское слово как дар божий… Ай да Наталья из селения Бреды! Кланяюсь и благодарю…

24 января 2026 года открылась выставка, посвященная памяти Наташи. Живопись не словесное искусство. Хотя она очень его любила. Довольно долго вместе со свой подругой Анной Наташа вела в контакте сообщество «солЬ водЫ». Эпиграф его: «Искусство — ложь, которая делает нас способными осознать правду» (Пабло Пикассо). Там были посты с картинами Пикассо, Шагала, других художников, прекрасные фотографии, привязанные к словам и музыке. Она понимала слово очень объемно. Оно было для нее и музыкой, и кино, и картиной, и воздухом... Главным близким другом, самой жизнью и вечностью. Богом. И абсолютно понятно, что слово Наташи останется и будет жить. Но наша задача помочь жить Памяти.