Фестиваль видеопоэзии имени Н. Карпичевой Группа Наташи Карпичевой ВКонтакте Страница Натальи Карпичевой на Стихи.ру Объединение городских библиотек Магнитогорска

Воспоминания

Истории, свидетельства и личные тексты людей, для которых Наташа Карпичева была важна.

Найдено: 252

Начало осени, 2011, разговариваем: «Боюсь, Тань, совсем-совсем боюсь. Тем более, что совсем-совсем близких у меня всегда было совсем-совсем мало. Хочу короткий ум, короткую память. Но волосы сейчас отращиваю, только челку всё время стригу. Галина Борисовна* сегодня рассказывала о своей поездке по святым местам – так меня туда потянуло. Никогда не могла равновесие... Принесу тебе свою книжку, наконец. Я сейчас живу в книжном музее имени меня. Везде стопки книжки. Стопок много, а книжка – одна»

*Галина Борисовна Петрова – коллега, друг и крестная мать Натальи.

(О книге «Книга рыб». Для проекта «Русская поэтическая речь»)

Уважаемые коллеги, добрый день.

Позвольте попросить Вас обратить внимание на сборник (точнее – все-таки книгу) «Книга рыб» поэтессы Натальи Карпичевой (Магнитогорск). Это не первая, а уже шестая книга автора. Дело в том, что сама Карпичева не предпринимает усилий для выхода своего творчества за границы личного референтного круга. Именно поэтому с Её стихами, возможно, не все знакомы. Как публикатор я уже более пяти лет очень внимательно слежу за работами Карпичевой. Ее стихи появлялись и в Антологии современной уральской поэзии (3 том), и в проекте РПР-2016 «Антология анонимных текстов», и в недавнем московском альманахе «ПаровозЪ», который полностью посвящен современной поэзии Урала. Динамика развития этого автора лично меня впечатляет и заставляет каждый раз при встрече с новыми стихами Натальи Леонидовны «замирать от ожидания». И практически всегда это ожидание не напрасно.

Карпичева полноценный поэт – ее очевидная интертекстуальность не самоцель, а намертво спаяна с индивидуальным осознанием классической и неоклассической традицией русской поэзии, при этом «сказочная метафористика» ее стихов корнями уходит в новую уральскую мифологию, так необратимо ярко заявившую о себе в ХХ веке. Фиксируя творческие сюжеты новейшего времени, связанные с дегуманизацией и десакрализацией духовного опыта русской поэзии, Карпичева, как мне представляется, довольно успешно вступает с ними не столько в полемику, сколько в соревновательные отношения. Она обогащает, а порой и создает ново-мифологическое видение творческого бытия современного русского поэта. Позволю себе процитировать всего одно стихотворение Натальи Леонидовны Карпичевой, ставшее для меня камертоном среди ритмов и чувствований, коими щедро наполнена ее удивительная «Книга рыб» (стихотворение впервые было опубликовано в первом томе РПР-2016)

русалки (холодное)

вот так и мы, мой ангел, так и мы –
остыли и попались на холодном
среди неподражаемой зимы,
её стихов, мелодий и полотен.

холодные текущие дела
горазды непрерывными вещами,
царевна ничего не умерла,
поскольку ничего не предвещало.

она влита в русалочий косяк –
не потому ли, что тому не важно,
что не о том, не вместе и не вся, –
здесь так безотносительно и влажно.

вот так и мы – так глухо, так сказать,
так сухо, так, что только и видали
……………………………..
усталые русалые глаза
не постигают быстротечной дали.

их длительные волосы текут
в суровые коралловые гребни.
царевна, утонувшая в соку,
и соки, пересохшие в царевне, –

всё смоется в сугубый голубой,
вода пускает в них свои коренья,
и их большая мытая любовь
чиста, как смерть в минуту сотворенья.

Искренне благодарю Вас за внимание.
С уважением к Вам и к отнятому у Вас времени.


Виталий Кальпиди (из представления книги)

Я помню Наталью Карпичеву серьёзным поэтом в жюри поэтического слэма. Ощущение в шестнадцатилетнем тебе: «Кого-кого, а её точно можно бояться на поэтическом ринге».

Спустя полгода приходишь на презентацию её «Книги рыб» — и ни страха, ни смятения. Только приятное спокойствие, шум волн, ветер и молчание. Последнее её сообщение мне было примерно таким: «Удачи тебе, Кирилл! Ты нынче схалтурил».

Наталья как никто другой видела всё и всё знала. Вот и сейчас — смотрит и видит всех нас. Нам же остаётся помнить, читать «Книгу рыб» и ей улыбаться. В вечность.

Июльский ливень 2013 года запомнился навсегда. Игорь Гончаров предложил мне быть интервьюером у Олега Вилинского – журналиста, лично знавшего поэта Бориса Ручьёва (интервью для фильма, посвященному поэту-легенде Магнитогорска). Состоялась беседа по тексту его новой рукописи, посвящённой 100-летию поэта-первостроителя Магнитки, Игорь вел видеозапись встречи.
- Почему ты позвал меня, а не Наташу? – спросила я Игоря.
- Ей некогда. Она пишет книгу.
Тогда я поняла для себя, что стихи для Натальи – это серьезное дело.
Когда мы вышли из девятиэтажки, где жил Велинский, начал накрапывать дождь, а уже на перекрестке у «Юности» на нас обрушился ливень.

Когда готовилась в печать четвертая книга Карпичевой («...когда я была большой»), Наталья так ответила на вопрос «о чем?», ужасно злящий любого художника: «О старом добром одиночестве любви». С тех пор тема не поменялась. «Кручинка», как она говорит, та же. Разве что любовь выросла. В этой теме Наталья выходит теперь далеко за пределы интимно-личного и видит многое кроме «я-сферы» - философ, аналитик и критик, афористичный, жесткий, нервный, будто любимый ею Станислав Ежи Лец.
Всмотримся в ее старый, почти десятилетней давности, афоризм – «анемия высокого». Диагноз найден безошибочно, озвучен будничным тоном, спокойным голосом, смело, как было, как есть. В мире кончилось, сломалось, оборвалось что-то важно-большое. В мире нет великих историй и страстей, как и спроса на них, а есть «хроника несобытий» и всеобщий «осенний марафон», унылый, как «провинциальные стансы». В мире медленно, но верно гаснет свет: «заходит солнце, а тебе не светит». Высокое снижается: «Что ни вспомнишь, всё бьётся – нечем благоговеть». Реальность (вместе с реальнейшими Верой, Надеждой, Любовью) вытекает из людей и предметов, словно из прохудившихся сосудов: «Остаётся лупить слепой молитвой по тишине». Призвук этого слепоглухонемого апокалипсиса раздается везде. В нем мерцает чувство «нет ничего», ощущение присутствия в «отсутственном месте», странном месте, где ни тепла, ни любви и никого, кто мог бы помочь: «как мало любви, боже, как мало любви… так мало тепла, боже, так много тебя, что кажется – только ты…» Оказывается, не только под миром, но и под Богом можно подвести черту, правда, пока не ставя точки (в финале этого текста – «надёжная» фигура умолчания).
Странный вкус для стихов молодого поэта: подведение итогов. И собственной жизни, и жизни двоих, и мира в целом. Каждый раз Карпичева словно создает и смотрит (одновременно!) «последний фильм» – без отрыва, не отводя глаз и сердца, – до последнего слова «конец»: «Всё пройдёт, стечёт, сровняет тебя с водой, сядь – сиди – руководствуйся принципом айкидо». В каждом ее новом стихотворении – призвук «Поэмы конца». Только в отличие от Цветаевой, Наталья не мыслит огромным, захватывающим дух космическим масштабом и пафосом. То бубнит себе под нос, не боясь узнаваемой монотонности Бродского, то смакует холод иронии, то играет поэтическими неловкостями и детскостями, словно шаля. Но цветаевская аура – стремление к неосуществимому, невозможному (например, быть ВСЕГДА, «быть или быть») – лейтмотив творчества. И, как у нее, боль (горькость, трудность, тяжесть) есть движущая сила и главный элемент дыхания, важнейшее условие истинности, осуществлённости жизни: «Дыши полным ходом скомканным кислородом». «И если ты в это небо лёг костьми, То каждый его дождь до глоточка твой».

Её стихи — целебная боль. Она ранит, но и лечит. Пустота за ней полнится чем-то «сверх». Её стихи — больше чем просто стихи. Она — это ветер и свет. Это солнечные лучи, преломлённые через призму боли.
Она была светом: не ярким и ориентированным. Она была светом-маяком.

Однажды в конце лета мы ездили в «Магнитогорский дом печати» забирать тираж её новой книги. Нужно было видеть Наташино лицо! Как ребёнок, получивший желанный подарок, она разорвала бумагу и бережно достала из пачки свою книжечку (она их так ласково называла), открыла, пролистала, положила обратно, погладила, довольно улыбнулась... Это было 31 августа 2017 года, а забирали мы «Книгу рыб». Она подписала её мне: «В последний из дней незнания 2017 года н. э. от автора».

А ещё я буду её помнить, читать стихи (в голове они звучат голосом Наташечки) и пытаться понять, о чём она хотела нам рассказать — непостижимая, а теперь и вечная...

Иногда почта преподносит неожиданные сюрпризы и удивительные подарки. Именно так однажды ранним утром за чашкой кофе, просматривая свежую корреспонденцию, я обнаружила среди вороха писем приглашение на некий поэтический конкурс, о котором ранее ничего не слышала.
С удивлением прочла в письме: «Ваши работы могут украсить любой фестиваль. Возможно, Вам будет интересно заявить о себе на нашей платформе?»
Меня приглашали на первый открытый интернет-фестиваль видеопоэзии «Видеостихия» — фактически рождался кинофестиваль нового формата. Организовывали его энтузиасты из Магнитогорска — настоящие ценители русского слова, сумевшие воплотить смелую идею и соединить поэзию с кинематографом. Формат видеостихов был тогда еще в новинку, и ребята из промышленного города на Южном Урале проявили настоящую смелость, решившись провести международный фестиваль видеопоэзии и привлечь в «столицу черной металлургии» режиссеров, операторов, сценаристов и поэтов со всей страны.
Мне, конечно, стало любопытно: фестиваль видеопоэзии — что это вообще? Я узнала, что «Видеостихия» включает несколько номинаций (от классики до современной и уральской поэзии), свой шорт-лист участников, зрительское голосование и профессиональную оценку маститого жюри. На церемонии награждения первых победителей, как писали местные газеты, не хватало разве что красной ковровой дорожки — накал эмоций и море оваций создали атмосферу настоящего кинофестиваля. Так в 2018 году в Магнитке родился новый культурный феномен, который, я очень на это надеюсь, скоро получит широкую известность по всей стране. Уже сейчас фестиваль вырос до международного масштаба и стал одной из визитных карточек Магнитогорска.
Удивительно, что благодаря тому случайному письму я познакомилась с Натальей Карпичевой — а точнее, с человеком, который вскоре стал моим любимым поэтом. Как выяснилось, Наталья была не просто одним из организаторов «Видеостихии», но настоящей душой этого проекта.

«Привет, Наташечка!» — «Привет, Катечка!»

Почему-то именно так, иронично, в переписке мы друг друга называли. Вообще, переписываться с Наташей было отдельным видом удовольствия. Её ответы на мою обыденность напоминали слогом Достоевского, что ли...

Она умела изобретать или даже выискивать в своей голове необычные, ни кем не используемые сейчас слова: «блестюче-бледно-жёлтая» (это про шторку), «Алёна Отцовна» (не слышала, чтобы кто-то по незнанию отчества так говорил), «приходи в субботу, если не ангажирована», «всё когдее, всё небудее»... И в своих стихотворениях Наташа пользовалась такими словами.

С ней было здорово шутить: Наташа шутила тонко, саркастично и реагировала на шутки живо, самоиронично. Мы с ней много смеялись над всем на свете, благо кабинеты были параллельны друг другу.

«не надо печали…»

«Андрею Т. с благодарностью, на память, на будущее, до востребования сего 16 декабря 2013 года. Наташа К.»
Да, сегодня 20 марта 2026 года Востребование и происходит. Но это формально, что сегодня, на самом деле оно постоянно. Заблуждения, условности, традиции, слепая вера неуклонно загоняют личность в прокрустово ложе.
Это отчётливее понимаешь, проникаясь стихами Натальи Карпичевой. Понимание классических традиций, в которые встроен человек в той или иной мере, с несущимся неизвестно куда техническим прогрессом тонко осмысливается в творчестве Наташи. (Особенно помнится «А у меня от причастия вкус металла…»).
И как не восхититься её наблюдением на основополагающее — каждому своё: «Каждому — СВОЁ: крест, рингтон, цитатник… а где-то там жених крадёт невесту, в перспективе ближней — мёда на месяц, в дальней — БЫТЬ ЗЕМЛЁЙ ОДНОГО ЗАМЕСА. Скучно, если честно». Потрясающая оценка.
Потому что «скучно», если закольцуем КАЖДОМУ — СВОЁ — БЫТЬ ЗЕМЛЁЙ ОДНОГО ЗАМЕСА. Получается всем одно и то же — скучно и впрямь.
Из таких «находок» соткано творчество Натальи Карпичевой. Книга стихов «Кукла Бога» с её дарственной надписью будет со мной до конца.

Осенью 2012 года Наташа Карпичева ответила на несколько моих вопросов.

Известно, что поэт удивленным, непривыкающим взглядом видит мир. Этому у Наташи всегда хотелось учиться. И восхищаться умением напряженного думанья вслух, вопросным ответам и ответным вопросам, роскоши экономного слова, тонкой глубине.

Ниже прямая речь Наташи

О себе: В детстве хотела быть читателем. Так и отвечала на взрослых вопросы. Мне говорили, что так не бывает. Бывает.

Люблю сало с вареньем. Увлекаюсь людьми.

Главные люди: никогда не умрут.

Главные фильмы: "Сказка сказок", "Весна на Заречной улице", "Жизнь как чудо", "Зеркало", "Трудности перевода", "Запах женщины", "Реквием по мечте", "Приключения Чебурашки и крокодила Гены". Ни много, ни мало их быть не может. Утратила навыки счёта.

О кино: Зрителем стала довольно поздно (став зрителем, осталась читателем). Хорошее кино - примерка идеального и море, на котором ещё не бывала, воздух в царапинках и чувства в ссадинках. Просто люблю. Не то чтобы синемаман.

Нравятся искренние и чувствительные.

Эта россыпь росы – российского дева порядка.
Дева дела, тоскующая на физзарядке.
Дева, тело имеющая едва ли –
Звук, терзающий душу кифары или кимвала.

Посрамлённая речь покраснела, ушла восвояси
Средь мычанья немых продолжать свои вечные ясли.
Оттого так прозрачны уста твоих слов мимолётных –
Мимо конных и пеших, – взыскующих слуха бесплотных.

Главное, кажется, сказано в «Либретто тишины»: «останется одна забава дорогая, и, догорая, свет оставит нас одних. останемся одни (кто нас оберегает, тот нас не бережёт) – останемся одни. останется одно – идти лечить учёных, учить идти домой потерянных в ночи… оставь прекрасную, как нежность, обречённость…». Все вокруг может гаснуть, истончаться, обманывать, кроме живого стремления к кому-то «потерянному в ночи» по тонкой нити из «неполынных» слов, что прорастают в жизни, а не на бумаге «буковкой на крови». Пусть иногда кажется, будто в поэзии Натальи Карпичевой эта нить (нить к другому) оборвана, и тщетно искать чувство, что жизнь продолжается, тем более вместе, тем более всегда... Тем не менее, она продолжается как раз в стремлении-проникновении в нетленные области жизни-смерти-любви, в поиске последней откровенности, в мучительной жажде чистосердечья. И, конечно, в чудесном ответе «быть или быть», который вовсе не портит «подвопросная», «недоверчивая вера» (В. Павлова) в то, что это возможно.

Наташа любила менять имидж, мигрируя от блондинки к яркой брюнетке, почти женщине-вамп, а то вдруг становилась и рыжей бестией. Подозреваю, что и внутренне она менялась, посмеиваясь над миром, который замечал только внешние изменения, и каждый раз неизменно осыпал комплиментами. Во всяком случае, я, воспринимающая мир кожей, а не зрением, однажды Наташу даже не узнала. Всегда стильная одежда на людях и забавные детские пижамки дома – тоже Наташа.

В «этюде» выделяется строка «и птица не заметила стекло». И в подтверждение я каждое утро слышу, как голуби, что гнездятся этажом выше, бьются о стёкла моей лоджии… И утро перестаёт быть пробуждением, и не хочется вставать и смотреть сквозь стёкла на небо — то самое небо, что «шито ледяною нитью, чужое небо с божьего плеча». И внимаешь посланию Поэта: «прочь — иные, прочие, другие»; и утро утратило себя…

Я волновалась ей писать. Мне сказали, что можно прочитать стихи на презентации новой книги «Книга рыб».

На выбор – два текста: «колыбельная» и «жизнь». И в моей душе почти сразу заплескался этот золотой карась, принесенный с рыбалки живым, веруя в жизнь. Которая утекает… А та осень такая светлая была, такая новая – первый курс студенчества, первая любовь, первая любимая книга стихов. Вся, целиком. Рыбка-кабачок неслась на нерест, а Книгу рыб, я пронесла (провезла поездами, проплакала со сна, проговорила, стуча зубами) с собой через такую разную свою юность. И такое это было благо – читать Наташино. Соленое и золотое.

Окончательное. Примиряющее. Постбожественное. И, да, это не я его поставила в финал. За это спасибо сами знаете кому.
Считаю его самым земным и самым метафизическим из всего, что написано мною до сих пор. А написано оно было по методу Моцарта. Сразу, вчистую и подчистую, линейнейшим образом, под неслышную диктовку, т.е. снято с неких губ.
Оно диалогично заадресовано (как примерно 90 % того, что я пишу), но в отличие от 90 % тех 90 % оно требует не молчания, а ответа. К финалу даже чуть взбивается в истерике «скажи мне, ну скажи мне, ну ска-а-ажи-и-и» от невозможности ответа.

Ямбический стих (мой нелюбимый размер). Его почти неоправданная ямбичность в контексте изначально предписанного и прописанного его обитателям анабиоза оправдывается (компенсируется) разве что почти повсеместной чресстопной безударностью. Она позволяет сбросить скорость и не позволяет «отвисание системы».
Все системы зависли.
В стихотворении два образа. Они в его названии. Первый – русалки. Какой-никакой, а образ. Вернее, русалка. Образ (крупный, глазной, сверхкрупный план). И всё, что за ним стоит. Смотри – фильмы, сказки, словари. И всё, чего «вас тут не стояло».
Второй – холодное (то, что называется экзистенцией). Образ чувства. Образ жизни. Образ существования.
Символы. Их здесь много. Но вряд ли их можно заподозрить в полноценности, в настойчивой завершённости. Лучше не тратить время на их добросовестную дешифровку. Но они не для того, чтобы что-то означать, они – чтобы сознание (подсознание, надсознание) скользили по_ним_с_ними_вдоль_них. Они – скользящий средний план длинного, сверхдлинного кадра.
Атмосферный фронт – холод. Холодные текущие дела. Всё текущее. Сугубое голубое. Мытое. Обязательно вода. Не обязательно вода. Вода, какой она может быть в тарковской атмосфере (даже, когда её как будто нет), вернее, между зрителем и тарковским миром. Она – водяная стена. Глухая. Немая. Зрячая. В смысле диоптрическая. Вода неотражающая. Матовая. Текущая. Не текущая. Неподвижная. Нестоячая. Но вертикальная. Растущая. Питающая сама себя. Плотная. Околоплотная. Новая. Стена, которую, пожалуй, не преодолеть. Не потому, что она твёрже тебя. Она всё же вода. А потому, что ты её не знаешь, не узнаёшь, не уверен, что тебе показалось или не показалось. И потому, что она твёрже тебя. Не твоего тела. Чего-то другого. Тебя как кого-то другого.

В поэзии Натальи Карпичевой есть одна странная особенность: она начинается там, где заканчиваются слова. Вернее, там, где слова перестают быть просто словами и становятся чем-то иным — веществом, материей, плотью мира. Читая её, ловишь себя на том, что между строк возникает затишье, которое длится дольше, чем сама строка.

И в этом интервале, в этом зазоре вдруг проступает то, что не поддаётся описанию, — та самая «абсолютная, невысказанная вода», с которой всё начиналось и к которой всё возвращается. Тишина здесь — не пауза между звуками, а дверь. Та, что открывается только тому, кто умеет ждать и вслушиваться. За этой дверью — целый мир.

Четыре сборника Натальи Карпичевой — «…когда я была большой», «Кукла Бога», «Книга рыб», «Этюды и ноктюрны» — и есть этот мир. Язык в нём удивительно естественен: здесь слова не подбираются по законам благозвучия, а «живут той жизнью, какой живут обитатели водоёма, неспешно перемещаясь в безграничности среды». Они имеют вес, плотность, солёный привкус на губах. Они могут ранить, как осколок стекла, или убаюкивать, как тёплая волна.

Общаясь с Наташей, я не удержалась и сказала ей, какие литературные ассоциации рождают у меня её тексты. Призналась, что, читая её стихи, ощущаю на языке привкус Латинской Америки — отзвуки Борхеса, Федерико Гарсии Лорки, Хулио Кортасара, Габриэля Гарсии Маркеса… Наташа лишь улыбнулась и заметила: «Латиносы не проходят бесследно, это школа чувственности».

Какое меткое определение — «школа чувственности»! Действительно, литература испаноязычных мастеров учит особой эмоциональной глубине, и Наталья блестяще прошла эту школу. В её поэтическом почерке чувствуется и борхесовская мистичность, и лорковская образность, и кортасаровская игра воображения. Но при этом её голос остаётся абсолютно самобытным — ярким, смелым, женственно-мудрым.

Наташа мыслит нестандартно, так, как если бы никогда и ничего не боялась. В каждом её стихотворении ощущается эта творческая смелость и жажда открыть новые горизонты чувств.

Не стало НАТАШИ КАРПИЧЕВОЙ, самой удивительной семилепестковой сирени новой уральской поэзии. Трудно представить, как не повезло тем, кто не знал её.

Она уж точно была одной из тех русских Наташ, в присутствии которых то и дело должна была звучать классическая фраза: «Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей...»

Это стихотворение — одно из многих, вошедших в 3-й и 4-й тома Антологии современной уральской поэзии.

В текстах Наташи мало растворяющих описаний. Она не испытывает большой привязанности к глаголам. Её интересуют имена – постоянные, непререкаемые, окончательные, вечные, весомые философские категории – мир, свет, мрак, огонь, любовь, вера, ложь, пространство и время... В её мире всё приобретает налёт философичности и экзистенциальности, даже лёд, даже сажа – становятся философскими категориями.
Тексты Натальи густы, как произведения раннего Пастернака. Они – многогранники, на сторонах которых – смыслы, то скрываются, то открываются. Иногда они похожи на литую, нерасторжимую цепочку-ряд философских наблюдений-открытий, какими умел думать Бродский: «Это ряд наблюдений – в углу темно, взгляд оставляет на вещи след, вода представляет собой стекло, человек страшней, чем его скелет». Наталья именно так обозначает свой мыслительный процесс – ряды мыслей.

Знакомство с Наташей у меня началось задолго до личной встречи — в литературном кружке в родном для нас с ней Брединском районе. Мне, тогда еще школьнику, показывали ее стихотворения, как «учебное пособие» по стихосложению. И ставили в пример, конечно. Позднее, в общежитии при Магнитогорским госуниверситете, меня заселили в комнату, в которой обои от плинтуса до потолка были исписаны цитатами из русской классики, языковыми шарадами, филологическими шутками. Как выяснилось, в этой комнате пять лет жила Наташа со своими однокурсницами. И только на первом курсе состоялось личное знакомство. Признаться, я представлял ее немного иначе. Стихи рисовали образ автора-провокатора, автора-шутника, а в реальности это был скромный, улыбчивый, вдумчивый человек. В личной библиотеке у меня несколько ее книг, но больше всего запомнился «Обитаемый остров». Не спрашивайте - почему? Сам не знаю.

Наталья Карпичева не даёт ответов — она учит задавать вопросы. Не утешает, но помогает дышать полной грудью даже тогда, когда воздух, кажется, кончился. И в этом редкий, бесценный дар её творчества.

Выходя из её книг, ловишь себя на странном и светлом ощущении: мир не обязан быть понятным, чтобы быть любимым. Достаточно того, что он есть. Что мы в нём есть. И что где-то там, в глубине, продолжает течь эта удивительная, живая вода — абсолютная, невысказанная, вечная.