Воспоминания

(Проект «Опыт прочтения. Русская поэтическая речь – 2016» (отзывы на стихи из книги «Книга рыб»)

Некоторые авторы попадают в момент. Я читала эти стихи прошлой зимой, когда готовила главу для «Аналитики» («Аналитика: тестирование вслепую»), и зацепилась за тотальное осенне-зимнее ощущение мира поэта, имя которого тогда не знала, да и не пыталась угадать. В моем малом мире новый год начинается в сентябре, заканчивается в июне, лето – сладкое безвременье, а «Winter Is Coming». У автора «мы – зимние по крови» («поговор») и зима, действительно, близко («лесничее»). В общем, уральская «провинция, клиническая жизнь, вестимо» («провинциальные стансы»). Контекст Натальи Карпичевой (Магнитогорск), автора 4 главы «РПР – 2016» – «неподражаемая зима», «снег рождеством и цитрусом пахнет», «пейзаж застыл»…

Она «из наших», это было сразу понятно. Опознавать цитаты, которые слегка топорщат ткань текста, отдельное удовольствие. И когда на тебя выскакивают Цветаева (в «колыбельной» — «это все, что пело_грело, слышишь, / остывает теплым калачом»), Пушкин (в «октябре» — «октябрь уж не отступит»), Бродский (в «поговоре» — «я заражен неправильным глаголом»), присутствие которого и в метре, и в ритме («но бродский не покидаем чувством лебеды») и другие, на душе становится тепло: там наступают «тепленькие каникулы» («память»). Вы скажете, что и не только профессиональный филолог может невзначай вплести чужое слово в свое, и это будет правдой. Вы скажете, что не в цитатах дело. Но есть ощущение «своего круга» и «глубины текста» для меня в этой подборке.

Поэзия Н. Карпичевой – это ноктюрн, где круг образов генетически связан не со смертью (хотя и она, конечно, видна: неслучайно бог играет на банджо «на прощанье» в «колыбельной»- привет И. Кормильцеву), а является производным от малого количества света в зимне_осеннем пейзаже, когда щуришься от «света фонарей», а не небесной голубизны. Нежна ли ночь поэта? Ночь – «снежна»: «большие ночи шиты белым снегом» («поговор»), сентябрь предвещает зиму – «блестящий вектор, и туман в финале сентября», а «небо – зябко, в свойственной манере запасает зимний порошок» («колыбельная»). Так что лишь «кровомиграция» («память») способна сохранить лирического субъекта в этом холоде. Логично, что и стихи появляются «из холодильника» («поговор»). Что же делать? Конечно, «умножать пустоту» («октябрь»)!

Да я сама живу около хладокомбината («поговор»)! Что на это вы скажете? «Посмотрим, а потом поговорим».

Были у нас с Натали мероприятия постоянного посещения: парад на 9 Мая возле администрации города и фестиваль музыки и моды «Половодье». Обычно он тоже возле Курантов проходил, а мы там любили гулять.
Никогда мы с ней не говорили о том, кто и как из родных принимал участие в Великой Отечественной войне — просто покупали гвоздики и шли. Смотрели наш скромный парад, в толпе брели к монументу, старались вручить цветы именно ветеранам. Фотографировались. Дни обычно были погожие.
В отличие от «Половодья». Как говорится, как вы яхту назовёте… Всегда в этот день хоть немного дождя, но выливалось. Мы с Натали не сказать чтобы модницы — скорее, ценительницы прекрасного и необычного. Разговаривали мы с ней о том, что мода — это сиюминутное, а мы — про стиль. Как определить Наташин стиль? Наверное, тот самый «свободный художник». Поэтому на «Половодье» цепляло нас то, что выходило за рамки привычного: коллекции а-ля «вырвиглаз». И музыка на мероприятии всегда была «не такая». А Наташа очень наслушанная была и постоянно пополняла свой музыкальный багаж.

Наташа всегда была книгочеем, не киноманом, хотя ее аватарка в мейле, знаменитый Чебурашка (без Гены), мне лично говорила о том, что к мультипликации она очень даже сердечно относилась с детства.
В 2008, когда я создала киноклуб в лицее при МаГУ (с простым названием лицейский), мы с Наташей еще не общались, а с момента сближения, 2009 и далее, где-то до 2014, она иногда бывала там. Любила сложные фильмы, о которых можно подумать, поговорить и помолчать. Когда начал работу киноклуб "PS" в "Джаз Синема", она стала его долгожданным и редким гостем, а также редким автором сайта Джаза, где мы размещали рецензии о просмотренном в клубе кино. До сих пор помню ее текст о "Зеркалах" Марины Мигуновой (фильм о Цветаевой), было что-то исповедальное в нем, поэт о поэте, а как ещё... Наташа была не только редким, нечастым зрителем, но в нашем киноклубе зрителем исключительным. Ведь вообще она не киноман. Раньше всего Наташа – поэт, прозаик, читатель (с кандидатской степенью начитанности).
Известно, что поэт удивленным, непривыкающим взглядом видит мир. Но и кино тоже. Этому у Наташи хотелось учиться. Как и умению напряженного думанья вслух, вопросным ответам и ответным вопросам, роскоши экономного слова, тонкой глубине.
Спасибо за красоту мыслей и слов, Наташа!

Наташа после операций последние годы ходила в корсете, иногда казалась, что только он и удерживал её хрупкое тело на этой земле. Но был у Наташи корсет и более мощный – её поэзия. Сочиняя, она словно выстраивала себе духовный каркас, удерживала себя в том состоянии, которое казалось ей достойным для жизни в этом мире. Мне кажется, Наташа и писала для себя – писала, чтобы быть!

Несмотря на болезнь, в последние месяцы Наташа продолжала ходить в библиотеку. Я ни разу не слышала от нее слов о том, что ей плохо. Мне казалось, ей не хочется говорить об этом. Заходя к ней в кабинет, я старалась вести себя, как обычно. И она по-прежнему осеняла меня своей удивительной улыбкой, преображавшей её болезненно бледное лицо. До сих пор поражаюсь, сколько внутренней силы в ней было и сколько терпения…

Мне не нравится говорить о том, что Наташи с нами больше нет. Потому что для меня она есть. Просто не здесь, но где-то обязательно есть. Я так чувствую. От неё мне остался лишь сборник стихов, подписанный красивым каллиграфическим подчерком. Открываю его и мысленно вижу Наташу…

Наташина каморка в общежитии. Натали сама нарисовала на стенах то, в окружении чего ей на тот момент было комфортно жить и творить. Что-то в чёрно-розовых тонах, популярных тогда у субкультуры эмо: чёрная кошка, луна, тёмные изогнутые ветви, паук в паутине. Так мне вспоминается. Обстановка аскетичная: стол, заваленный бумагами, книжная полка, кровать, электрочайник.
Вот и чаёвничали с ней. Пирожные да шоколадки ели. А я душу изливала: какие-то у меня тогда первые любовные терзания были. Дичь творила. А Натали никогда не осуждала. Слушала, жалела.

(О книге «Книга рыб». Для проекта «Русская поэтическая речь»)

Уважаемые коллеги, добрый день.

Позвольте попросить Вас обратить внимание на сборник (точнее – все-таки книгу) «Книга рыб» поэтессы Натальи Карпичевой (Магнитогорск). Это не первая, а уже шестая книга автора. Дело в том, что сама Карпичева не предпринимает усилий для выхода своего творчества за границы личного референтного круга. Именно поэтому с Её стихами, возможно, не все знакомы. Как публикатор я уже более пяти лет очень внимательно слежу за работами Карпичевой. Ее стихи появлялись и в Антологии современной уральской поэзии (3 том), и в проекте РПР-2016 «Антология анонимных текстов», и в недавнем московском альманахе «ПаровозЪ», который полностью посвящен современной поэзии Урала. Динамика развития этого автора лично меня впечатляет и заставляет каждый раз при встрече с новыми стихами Натальи Леонидовны «замирать от ожидания». И практически всегда это ожидание не напрасно.

Карпичева полноценный поэт – ее очевидная интертекстуальность не самоцель, а намертво спаяна с индивидуальным осознанием классической и неоклассической традицией русской поэзии, при этом «сказочная метафористика» ее стихов корнями уходит в новую уральскую мифологию, так необратимо ярко заявившую о себе в ХХ веке. Фиксируя творческие сюжеты новейшего времени, связанные с дегуманизацией и десакрализацией духовного опыта русской поэзии, Карпичева, как мне представляется, довольно успешно вступает с ними не столько в полемику, сколько в соревновательные отношения. Она обогащает, а порой и создает ново-мифологическое видение творческого бытия современного русского поэта. Позволю себе процитировать всего одно стихотворение Натальи Леонидовны Карпичевой, ставшее для меня камертоном среди ритмов и чувствований, коими щедро наполнена ее удивительная «Книга рыб» (стихотворение впервые было опубликовано в первом томе РПР-2016)

русалки (холодное)

вот так и мы, мой ангел, так и мы –
остыли и попались на холодном
среди неподражаемой зимы,
её стихов, мелодий и полотен.

холодные текущие дела
горазды непрерывными вещами,
царевна ничего не умерла,
поскольку ничего не предвещало.

она влита в русалочий косяк –
не потому ли, что тому не важно,
что не о том, не вместе и не вся, –
здесь так безотносительно и влажно.

вот так и мы – так глухо, так сказать,
так сухо, так, что только и видали
……………………………..
усталые русалые глаза
не постигают быстротечной дали.

их длительные волосы текут
в суровые коралловые гребни.
царевна, утонувшая в соку,
и соки, пересохшие в царевне, –

всё смоется в сугубый голубой,
вода пускает в них свои коренья,
и их большая мытая любовь
чиста, как смерть в минуту сотворенья.

Искренне благодарю Вас за внимание.
С уважением к Вам и к отнятому у Вас времени.

Виталий Кальпиди (из представления книги)

Думаю, до этой первой встречи мы с Наташей все же виделись. Все-таки обе с филфака. С пятого – самого высокого в МаГУ – этажа. Элита, начитанные, воздушные, возвышенные, неотмирные. Все это я, конечно, с иронией говорю, но, если честно, Наташа была именно такой. На полном и абсолютном серьезе. Вот только в день нашего знакомства, свершившегося по инициативе Галины Борисовны Петровой*, она произвела на меня совсем другое впечатление. Если совсем коротко – сонный ребенок (или медлительный и спокойный ребенок, что само по себе оксюморон, но большие поэты, как известно, складываются из противоречий и противоположностей).
Вернусь к Галине Борисовне. Наташу она опекала и как старший друг, и как мама, крестная мама. Причем не думаю, что взяла она ее под опеку из-за слабости, детскости или неприспособленности к решению взрослых вопросов. Причина была иной. Она видела в Наташе нечто большое, сильное, важное, что стоило и опекать, и жалеть, и защищать.
И вот на кафедре русской литературы ХХ века, где мы обе тогда работали, Галина Борисовна сказала мне, что надо съездить в больницу, навестить Наташу. Это была просьба-совет. Я, кажется, тогда возразила: «Мы же незнакомы». Перечень доводов не помню, но главные таковы: она одна, она болеет. Какие еще нужны слова? Еду. Перед парами (первое неудобство). Туда, где почти не бывала раньше, неизвестный мне район трестовской больницы (второе - еще более - явное неудобство). Виляю-петляю по больничным коридорам. Третье неудобство – самое большое – мы не знакомы, а надо что-то сказать. Думаю, первые мои слова были приветами от кафедры и жалкими попытками объяснить, почему вместо вкусняшек и полноценной еды я привезла клоуна. Да, яркая (как будто только из балагана) игрушка. Наверное, мне показалось, когда я принимала решение подарить ей этого веселого человечка, что улыбки лечебны.
Кстати, всю нашу первую недолгую встречу она улыбалась. А что говорила, не помню. Это была очень открытая улыбка. Детская. И в то же время внимательная. Понимающая каждое слово и неслово. Понимающая глупый подарок и странный визит-знакомство. Все понимающая!

Я помню Наталью Карпичеву серьёзным поэтом в жюри поэтического слэма. Ощущение в шестнадцатилетнем тебе: «Кого-кого, а её точно можно бояться на поэтическом ринге».

Спустя полгода приходишь на презентацию её «Книги рыб» — и ни страха, ни смятения. Только приятное спокойствие, шум волн, ветер и молчание. Последнее её сообщение мне было примерно таким: «Удачи тебе, Кирилл! Ты нынче схалтурил».

Наталья как никто другой видела всё и всё знала. Вот и сейчас — смотрит и видит всех нас. Нам же остаётся помнить, читать «Книгу рыб» и ей улыбаться. В вечность.

Её стихи — целебная боль. Она ранит, но и лечит. Пустота за ней полнится чем-то «сверх». Её стихи — больше чем просто стихи. Она — это ветер и свет. Это солнечные лучи, преломлённые через призму боли.
Она была светом: не ярким и ориентированным. Она была светом-маяком.

Осознание без ума. Многомерное мышление. Любовь, которая человека определяет и не обозначает… и которая живет на чувственном уровне. Отклик на эти стихи – это нахождение себя. Честность перед самим собой, после поиска себя в стихах. Поиск чувственный – самый важный поиск. Ответ на него – нахождение общего начала.
Если случается интуитивно распознать себя, тогда и слезы случаются.

Июльский ливень 2013 года запомнился навсегда. Игорь Гончаров предложил мне быть интервьюером у Олега Вилинского – журналиста, лично знавшего поэта Бориса Ручьёва (интервью для фильма, посвященному поэту-легенде Магнитогорска). Состоялась беседа по тексту его новой рукописи, посвящённой 100-летию поэта-первостроителя Магнитки, Игорь вел видеозапись встречи.
- Почему ты позвал меня, а не Наташу? – спросила я Игоря.
- Ей некогда. Она пишет книгу.
Тогда я поняла для себя, что стихи для Натальи – это серьезное дело.
Когда мы вышли из девятиэтажки, где жил Велинский, начал накрапывать дождь, а уже на перекрестке у «Юности» на нас обрушился ливень.

«не надо печали…»

«Андрею Т. с благодарностью, на память, на будущее, до востребования сего 16 декабря 2013 года. Наташа К.»
Да, сегодня 20 марта 2026 года Востребование и происходит. Но это формально, что сегодня, на самом деле оно постоянно. Заблуждения, условности, традиции, слепая вера неуклонно загоняют личность в прокрустово ложе.
Это отчётливее понимаешь, проникаясь стихами Натальи Карпичевой. Понимание классических традиций, в которые встроен человек в той или иной мере, с несущимся неизвестно куда техническим прогрессом тонко осмысливается в творчестве Наташи. (Особенно помнится «А у меня от причастия вкус металла…»).
И как не восхититься её наблюдением на основополагающее — каждому своё: «Каждому — СВОЁ: крест, рингтон, цитатник… а где-то там жених крадёт невесту, в перспективе ближней — мёда на месяц, в дальней — БЫТЬ ЗЕМЛЁЙ ОДНОГО ЗАМЕСА. Скучно, если честно». Потрясающая оценка.
Потому что «скучно», если закольцуем КАЖДОМУ — СВОЁ — БЫТЬ ЗЕМЛЁЙ ОДНОГО ЗАМЕСА. Получается всем одно и то же — скучно и впрямь.
Из таких «находок» соткано творчество Натальи Карпичевой. Книга стихов «Кукла Бога» с её дарственной надписью будет со мной до конца.

Осенью 2012 года Наташа Карпичева ответила на несколько моих вопросов.

Известно, что поэт удивленным, непривыкающим взглядом видит мир. Этому у Наташи всегда хотелось учиться. И восхищаться умением напряженного думанья вслух, вопросным ответам и ответным вопросам, роскоши экономного слова, тонкой глубине.

Ниже прямая речь Наташи

О себе: В детстве хотела быть читателем. Так и отвечала на взрослых вопросы. Мне говорили, что так не бывает. Бывает.

Люблю сало с вареньем. Увлекаюсь людьми.

Главные люди: никогда не умрут.

Главные фильмы: "Сказка сказок", "Весна на Заречной улице", "Жизнь как чудо", "Зеркало", "Трудности перевода", "Запах женщины", "Реквием по мечте", "Приключения Чебурашки и крокодила Гены". Ни много, ни мало их быть не может. Утратила навыки счёта.

О кино: Зрителем стала довольно поздно (став зрителем, осталась читателем). Хорошее кино - примерка идеального и море, на котором ещё не бывала, воздух в царапинках и чувства в ссадинках. Просто люблю. Не то чтобы синемаман.

Нравятся искренние и чувствительные.

Стук клавиш печатной машинки и запах тонкой желтоватой писчей бумаги — вот что мне сразу вспоминается, когда я вижу какое-нибудь стихотворение Наташи из первых двух сборников. Бумага была именно тонкая и именно желтоватая. У нас в вузовской редакции (МаГУ) были многолетние запасы, которые мы всё никак не могли дотратить. Плотная и белая шла на официальные дела, а для личных целей брали старую.
Юрий Ильясов, глава литобъединения МаГУ, приносил её тетрадки, читал вслух то, что понравилось и зацепило, делал пометки. А потом давал всё это мне — превратить из рукописей в печатный текст. Я вставлял лист, вглядывался в почерк и начинал колотить.
Так у меня и стоит перед глазами это до сих пор: «Тишина несовместима (тук-туду-тук-тук-тук) с барабанной перепонкой (тук-туду-тук-тук-тук). Подавай ей сладких песен (тук-туду-тук-тук-тук), но не крик, не вопль, не стон (тук-туду-тук-тук-тук)». Это, кстати, моё любимое стихотворение у Наташи.
Все стихи из первых двух её сборников прошли через мои пальцы. Я был проводником между ними и печатным листом.

Главное, кажется, сказано в «Либретто тишины»: «останется одна забава дорогая, и, догорая, свет оставит нас одних. останемся одни (кто нас оберегает, тот нас не бережёт) – останемся одни. останется одно – идти лечить учёных, учить идти домой потерянных в ночи… оставь прекрасную, как нежность, обречённость…». Все вокруг может гаснуть, истончаться, обманывать, кроме живого стремления к кому-то «потерянному в ночи» по тонкой нити из «неполынных» слов, что прорастают в жизни, а не на бумаге «буковкой на крови». Пусть иногда кажется, будто в поэзии Натальи Карпичевой эта нить (нить к другому) оборвана, и тщетно искать чувство, что жизнь продолжается, тем более вместе, тем более всегда... Тем не менее, она продолжается как раз в стремлении-проникновении в нетленные области жизни-смерти-любви, в поиске последней откровенности, в мучительной жажде чистосердечья. И, конечно, в чудесном ответе «быть или быть», который вовсе не портит «подвопросная», «недоверчивая вера» (В. Павлова) в то, что это возможно.

Эта россыпь росы – российского дева порядка.
Дева дела, тоскующая на физзарядке.
Дева, тело имеющая едва ли –
Звук, терзающий душу кифары или кимвала.

Посрамлённая речь покраснела, ушла восвояси
Средь мычанья немых продолжать свои вечные ясли.
Оттого так прозрачны уста твоих слов мимолётных –
Мимо конных и пеших, – взыскующих слуха бесплотных.

Окончательное. Примиряющее. Постбожественное. И, да, это не я его поставила в финал. За это спасибо сами знаете кому.
Считаю его самым земным и самым метафизическим из всего, что написано мною до сих пор. А написано оно было по методу Моцарта. Сразу, вчистую и подчистую, линейнейшим образом, под неслышную диктовку, т.е. снято с неких губ.
Оно диалогично заадресовано (как примерно 90 % того, что я пишу), но в отличие от 90 % тех 90 % оно требует не молчания, а ответа. К финалу даже чуть взбивается в истерике «скажи мне, ну скажи мне, ну ска-а-ажи-и-и» от невозможности ответа.

Помню, был самый конец зимы, и мы идём мимо базарной площади и смеёмся. Очень холодно, на площади идут проводы Зимы, люди смеются, конкурсы какие-то проводят. Возле одинокого ларька с мороженым никого нет. Мы начинаем фантазии на тему мороженого: «Конечно, какой дурак в такой холод будет есть мороженое, все только греются… и одновременно говорим: «Ну что, по мороженому, сестра?»… И мы шли, мёрзли, ели эскимо, смеялись. Потом у бабушки отогревались у печки, пили самый вкусный чай с листьями лесной земляники…

В «этюде» выделяется строка «и птица не заметила стекло». И в подтверждение я каждое утро слышу, как голуби, что гнездятся этажом выше, бьются о стёкла моей лоджии… И утро перестаёт быть пробуждением, и не хочется вставать и смотреть сквозь стёкла на небо — то самое небо, что «шито ледяною нитью, чужое небо с божьего плеча». И внимаешь посланию Поэта: «прочь — иные, прочие, другие»; и утро утратило себя…

Ямбический стих (мой нелюбимый размер). Его почти неоправданная ямбичность в контексте изначально предписанного и прописанного его обитателям анабиоза оправдывается (компенсируется) разве что почти повсеместной чресстопной безударностью. Она позволяет сбросить скорость и не позволяет «отвисание системы».
Все системы зависли.
В стихотворении два образа. Они в его названии. Первый – русалки. Какой-никакой, а образ. Вернее, русалка. Образ (крупный, глазной, сверхкрупный план). И всё, что за ним стоит. Смотри – фильмы, сказки, словари. И всё, чего «вас тут не стояло».
Второй – холодное (то, что называется экзистенцией). Образ чувства. Образ жизни. Образ существования.
Символы. Их здесь много. Но вряд ли их можно заподозрить в полноценности, в настойчивой завершённости. Лучше не тратить время на их добросовестную дешифровку. Но они не для того, чтобы что-то означать, они – чтобы сознание (подсознание, надсознание) скользили по_ним_с_ними_вдоль_них. Они – скользящий средний план длинного, сверхдлинного кадра.
Атмосферный фронт – холод. Холодные текущие дела. Всё текущее. Сугубое голубое. Мытое. Обязательно вода. Не обязательно вода. Вода, какой она может быть в тарковской атмосфере (даже, когда её как будто нет), вернее, между зрителем и тарковским миром. Она – водяная стена. Глухая. Немая. Зрячая. В смысле диоптрическая. Вода неотражающая. Матовая. Текущая. Не текущая. Неподвижная. Нестоячая. Но вертикальная. Растущая. Питающая сама себя. Плотная. Околоплотная. Новая. Стена, которую, пожалуй, не преодолеть. Не потому, что она твёрже тебя. Она всё же вода. А потому, что ты её не знаешь, не узнаёшь, не уверен, что тебе показалось или не показалось. И потому, что она твёрже тебя. Не твоего тела. Чего-то другого. Тебя как кого-то другого.

Не стало НАТАШИ КАРПИЧЕВОЙ, самой удивительной семилепестковой сирени новой уральской поэзии. Трудно представить, как не повезло тем, кто не знал её.

Она уж точно была одной из тех русских Наташ, в присутствии которых то и дело должна была звучать классическая фраза: «Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей...»

Это стихотворение — одно из многих, вошедших в 3-й и 4-й тома Антологии современной уральской поэзии.

В моей учительской памяти есть особые, светлые страницы, и связаны они с Карпичевой Наташей, которой я преподавала русский язык и литературу. До сих пор я отчетливо помню её почерк — аккуратный, удивительно ровный, некрупный, словно отражавший её внутренний мир. Каждая её работа становилась для меня тихой радостью: Наташа обладала редкой, почти абсолютной орфографической и пунктуационной грамотностью.

Но больше всего меня восхищала её душевная чуткость и безупречная воспитанность. В ней не было и капли подростковой резкости — ни грубого слова, ни недовольного взгляда.

Даже свои заслуженные победы она встречала по-особому: лишь застенчивая улыбка и лучистые, ясные глаза выдавали её триумф. На Наташу всегда можно было положиться. Она никогда не стремилась быть выскочкой, редко поднимала руку первой, хотя в том, что она готова к уроку, сомнений не возникало никогда.

Её самостоятельные сочинения и спокойные, неторопливые рассуждения поражали своей зрелостью. Она никому не подражала, ни перед кем не заискивала и всегда имела собственное, глубокое мнение. Неудивительно, что в учительской педагоги так часто и с искренним восхищением произносили её имя.

Наталья Карпичева не даёт ответов — она учит задавать вопросы. Не утешает, но помогает дышать полной грудью даже тогда, когда воздух, кажется, кончился. И в этом редкий, бесценный дар её творчества.

Выходя из её книг, ловишь себя на странном и светлом ощущении: мир не обязан быть понятным, чтобы быть любимым. Достаточно того, что он есть. Что мы в нём есть. И что где-то там, в глубине, продолжает течь эта удивительная, живая вода — абсолютная, невысказанная, вечная.