Воспоминания

Наташу привела к нам в школу Петрова Галина Борисовна, друг, единомышленник и соратник по борьбе. Мы доросли до создания школьной газеты «Ш@Г» (проблемной в создании и сопровождении).

Важно было понять, как работать с детьми, «корреспондентами и журналистами», чем наполнять газету, чтобы она читалась мальчиками и девочками. Нужен был нешкольный человек со стороны, с нестандартным мышлением. Вот тогда и появилась в моем кабинете светловолосая девушка с неимоверно глубоким и очень взрослым взглядом светлых глаз. Мы попили чаю (мы обе землячки из селения Бреды!), поболтали о теме и перешли к делу. Наташа задачу поняла — это было еще в самом начале создания газеты.

И работа пошла. Я не скажу, что Наташа общалась с детьми как-то особенно легко и непринужденно. Не скажу, чтобы дети понимали, чего от них хочет эта немногословная и умная девушка... но дело двигалось.

Вышел первый номер газеты. Потом второй. Менялся состав «журналистов». Начали печатать стихи, в том числе и Наташи. Во многом и многим непонятные, со многозначными смыслами. В этом-то и была прелесть ее стихов.

По многим причинам работать вместе нам пришлось, к сожалению, недолго, всего один школьный год… Но надолго в нашей общей памяти осталась светловолосая девушка с неимоверно глубоким, очень взрослым взглядом светлых глаз, которая помогала детям сделать своей первый ШАГ к миру слова, к миру поэзии.

Наталью Карпичеву я впервые увидел в ныне уже не существующей Библиотеке им. М. Люгарина, на одном из заседаний литературного клуба. Это были "десятые двухтысячные" - 2011 или, может быть, 2012 год. До нашей первой встречи я много слышал о Наталье (и всегда - как о выдающемся Поэте, большом Мастере слова), читал отдельные ее стихи и заранее представлял себе величественный, практически недосягаемый образ. Поэтому, увидев на том заседании вместо Императрицы скромную, молчаливую, задумчивую, улыбчивую девушку, был, конечно, приятно удивлен.
Спокойствие, рассудительность, ироничность и доброжелательность — вот то, что я почувствовал в ней (и в чем впоследствии, при более тесном знакомстве, ничуть не разуверился). Наши встречи с Натальей до 2018 года, когда я наконец официально присоединился к Союзу российских писателей и получил право посещать заседания клуба "Девять первых", были крайне редкими, а личное знакомство сводилось практически к "шапочному". Я читал все ее книги - и те, что вышли ранее, и выходившие "в моменте": многого не понимал, многому завидовал - но, в любом случае, ясно видел путь настоящего Поэта, осознавал присутствие выдающегося Мастера. И ничего не изменилось после 2018 года, когда встречи и общение с Натальей Карпичевой стали более частыми и чуть-чуть более тесными (в ее ближний круг я, конечно, никогда не входил). Все та же спокойная доброжелательность, ироничность, умные глаза и глубокие, все более и более сильные стихи - от года к году, от книги к книге.
Я уже отмечал ранее и добавлю снова: мне кажется, она хотела общения с людьми не через призму ее творчества - хотела, чтобы ее воспринимали просто как девушку, приятеля, человека - не как выдающегося литератора своего (и не только) времени. Все эти "О, смотрите, это же та самая Карпичева!" тяготили ее. Она была Человеком ничуть не меньше, чем Поэтом. Но после того, как ее не стало (а стихи - остались), понять первое, видимо, будет гораздо сложнее, чем второе.

Помню, был самый конец зимы, и мы идём мимо базарной площади и смеёмся. Очень холодно, на площади идут проводы Зимы, люди смеются, конкурсы какие-то проводят. Возле одинокого ларька с мороженым никого нет. Мы начинаем фантазии на тему мороженого: «Конечно, какой дурак в такой холод будет есть мороженое, все только греются… и одновременно говорим: «Ну что, по мороженому, сестра?»… И мы шли, мёрзли, ели эскимо, смеялись. Потом у бабушки отогревались у печки, пили самый вкусный чай с листьями лесной земляники…

И вот как бы прощальное — «будь». Всего десять строк, и в шестой надежда на «будь» рассеивается, поскольку «скорее пространство редеет, чем время течёт». И я в свои без пяти минут восемьдесят восемь воспринимаю сие органически и чувствую физически, вплоть до исчезновения пространства, когда переступаю через ветку, выдранную из кроны примечательного дерева, и угасания любого мгновения, когда всматриваешься в непроницаемое ночное небо, затянутое то ли индустриальным смогом, то ли анонимными ночными облаками; и словами из последней строки «будь тёпел как пепел» тянет осыпать свою голову… Короче, если ещё могёшь, то будь…

Из нашей переписки ВК (20 сентября 2011)

Я:

Гип-гип. Буду писать на скатерти, на парашютном шёлке, буду писать. Так хочется в слова укрыться, закутаться.

НАТАША:

Спасибо тебе, Таня! Ты так читала!

Я:

Наташ, надеюсь, ты без иронии благодаришь, я очень мало как-то уверена в том, что и как прочла. Я просто вот такая сейчас, на самом деле. Твои стихи нельзя в кривде читать. только по-настоящему.

НАТАША:

Тань, конечно, без иронии, даже без тени её. Танюш, так понять и принять, и отозваться! Из такой точки неравнодушия. Мы с моими стихами о тебе мечтаем) И Игорю тоже очень понравилось.

Однажды в перерыве между обсуждениями очередной главы коллективной монографии мы разговорились. Наташа очень спокойно, без тени жалости к себе, рассказала о своей семье, где уважали личное пространство, о том, как рано ушли родители. А потом о больнице, где обострился ее поэтический дар. Слушая её, я вдруг поняла природу той удивительной глубины, что звучит в её строках: «Мое внутреннее «ты» протестует / И не хочет уходить восвояси». Это внутреннее «ты» - тот самый голос, который она расслышала в тишине палаты, - и стал её главным собеседником на всю жизнь.

Встреча с Натальей Карпичевой была короткой, но запоминающейся. Всё произошло двенадцать лет назад на литературном вечере, посвящённом Всемирному дню поэзии, который проходил в лицее при МаГУ. Со своими стихотворениями выступали студенты, лицеисты и приглашённые гости — известные поэты. Одной из них была Наталья.
Я много слышала о ней до этого дня, но никогда не видела. Мне хотелось самой посмотреть на неё, убедиться в её бесспорном таланте. И я не ошиблась. Это была симпатичная девушка с незаурядной внешностью, но её декламация затронула меня до глубины души. Сама манера, голос, интонации при чтении собственных стихов были свойственны лишь Наталье Карпичевой. Это была добрая, искренняя поэзия, вызвавшая во мне светлую грусть».
А из ее последних стихов мне особенно близки эти сточки:

«Перекликаясь с вечно простуженной тишиной
Со старого пирса, - и весь опор, и точка, - светлым – светла
Радость твоя, так и живёт, - вся, считай, до одной, -
Дальше и выше простого тепла»

Думаю, многие в свой день рождения ждут поздравления от одного весьма конкретного человека. В моём случае это всегда была крёстная, Наташа. Самые яркие пожелания с необычными оборотами, а главное — всегда искренние! Её голос немного искажался в телефонной трубке, но всю заботу, тепло и любовь, которые она отправляла мне в подарок, я получала сполна.
После поздравлений мы обязательно немного беседовали. Возможно, она проверяла, правильно ли я поняла каждое ее напутствие, ведь её слова глубоко отпечатывались в памяти, но ровно на год — до следующего дня рождения. Когда мне исполнилось двадцать, я впервые не получила от крёстной звонка. И этого теперь мне будет не хватать всегда.

Знакомство с Наташей у меня началось задолго до личной встречи — в литературном кружке в родном для нас с ней Брединском районе. Мне, тогда еще школьнику, показывали ее стихотворения, как «учебное пособие» по стихосложению. И ставили в пример, конечно. Позднее, в общежитии при Магнитогорским госуниверситете, меня заселили в комнату, в которой обои от плинтуса до потолка были исписаны цитатами из русской классики, языковыми шарадами, филологическими шутками. Как выяснилось, в этой комнате пять лет жила Наташа со своими однокурсницами. И только на первом курсе состоялось личное знакомство. Признаться, я представлял ее немного иначе. Стихи рисовали образ автора-провокатора, автора-шутника, а в реальности это был скромный, улыбчивый, вдумчивый человек. В личной библиотеке у меня несколько ее книг, но больше всего запомнился «Обитаемый остров». Не спрашивайте - почему? Сам не знаю.

— Про Игоря Гончарова. Ты хотела бы, чтобы он снова начал писать. Почему?

— Да, но у него другая история. Он такой, знаешь, русский богатырь, который 30 лет лежал на печи, копил эту силу необъятную. Очень неранняя история человеческого созревания: была какая-то одна жизнь, потом совершенно другая.

Ему очень сложно было продираться. Он приходил в поэзию извне. Он воспринимал это как что-то внешнее, какой-то языковой шум. У него и подходы какие-то интересные, инженерные. Он давал себе техзадание: как должна выглядеть книжка, о чём она, какие должны быть тексты, сколько в них должно быть строк, как должна мысль перетекать. Какую-то форму изобретал, потом всё в эту форму вливал. Это технический подход, странный опыт, который оказался достаточно успешным, потому что такая настоящая жажда высказывания. Поскольку этого давно не было, лет 10 уже перерыв, думаю, что в новом каком-то качестве после того, как нет этой практики, а практика нужна, обязательна после перерыва, после фильмов. Мне кажется, это будет очень интересно.

– А все инженерные изыски в творчестве потом видны или нет?

– Они, конечно, видны.

– «Нюансы» Игоря когда читала, представляла себе блокнот…

— Там тоже всё по плану. Это другой способ существования. Это не общий путь. Это такое исключение, можно сказать. Хотя, может, есть такие похожие подходы. Он и к фильмам так подходит. Хотя потом всё равно побеждает некая стихия, экспромты. Наверное, по-другому не может быть, ему нужно полностью представлять, что он делает, как он делает, зачем. Там случайности мало места остаётся. Это видно потом в текстах. Когда профессиональные литературоведы, критики это смотрят, они видят жесткость, генеральную линию. Тем не менее там же происходит что-то такое, что делает это поэзией. Это такая вещь как откровение — её вообще трудно объяснить. И Игорь это не может объяснить. Ни я не могу. У меня же тоже бывает, что я вот иду, привычка, способ мышления, когда не обычными человеческими категориями мыслишь, а полдня какими-то уже готовыми конструкциями, ритмическими выдается. Происходит внутри тебя процесс мышления. Это рутина, и в какой момент происходит это вдыхание, вдыхается эта жизнь, кем, откуда, как оно там появляется…

Из статьи «Живые слова Натальи Карпичевой»

В её стихах мало зимы, но много снега. Не того снега, что сублимируется и исходит холодом, и не того, что укрывает всё внешнее белым саваном, и не того, что радует нас сонным смирением «божьего вещества», ниспосланного «обожжённым небом»; её снег — это слова, слова, слова, рассыпанные в стихах дивными снежинками; слова-незнакомцы, слова-призраки, слова-микромифы… И в них — зачатки иного, неизвестного нам времени, низведённого до одного вздоха, за которым поэзия исчезает, но обнажаются истины… «Снег-невидимка» — им приходится «дышать по ширине зрачка» и анонимно внимать вопиющей молитве: «Жить-то как хочется, гос-по-ди!»

Когда Наташа серьёзно заболела и из реанимации её перевели в палату, где можно было навестить, мне удалось поговорить с ней одной из первых. Потерянная, замученная, измождённая от невероятной физической и моральной боли, она сказала: «Я столько сочинила, пока в реанимации лежала, жалко — рядом ручки не было. Уже забыла многое... Лежишь голый, из тебя трубки торчат. Рядом со мной лежали два человека: мужчина и женщина. Женщина без сознания, а мужчина в один из дней умер. На его место поступил следующий, и опять — борьба между жизнью и смертью. Жутко: беспомощность, стоны, боль, смерть. А кому-то, видишь, как мне, везёт».

Из фильма «Дело №4917 или вариации на тему пустоты»

Я не очень хорошо говорю на языке пустоты, хотя хорошо понимаю его. У того, кто пишет, это состояние называется синдромом белого листа и произносится близко к шепоту, близко к замиранию: «пустота в отсутствии слова». И дело не в том, что слов и идей нет, — напротив, их даже слишком много. В этой белой пустыне в избытке снега, жесткого и сухого, не сцепляющегося хотя бы двумя своими частицами. И не знаешь, с чего начать. И чем больше ты преуспел в соединении слов, тем больше сомнение при всякой следующей попытке, тем больше страх, что больше уже ничего не сможешь сказать — что сказать больше нечего. А сильнее всего — страх, что ничего уже не захочется говорить… вообще ничего не захочется. Что наполненность мира просто перестанет беспокоить тебя, проникать сквозь бумажную кожу своей несказанностью и несказанностью.

Как у меня появился брат, я плохо помню, так как мне было только три года. А когда появилась сестра, я была уже в более сознательном возрасте (мне было почти пять), и я очень хорошо помню этот момент. Нас с братом отвезли к бабушке; вечером сказали, что у нас появилась сестра, а через неделю мы были дома. В кроватке лежала куколка в жёлтой пелёнке с малиновыми ромбиками. Нам с братом доверили выбор имени — так появилась у нас Наташа. Я не знаю почему, но мама знала, что родится дочка (УЗИ тогда ещё не было). Мама для этого случая сшила розовое одеяло (в этом одеяле мы забирали из роддома и моих дочек: Злату и Полину, они тоже родились зимой). Мама у нас была строгая, но справедливая и любила всех нас одинаково, но папа души не чаял в маленькой дочке. У нас была куча игрушек: папа из каждой командировки привозил какую-нибудь большую игрушку, а с нашей игрушечной коляской играли все дети нашей улицы. А по вечерам мама читала нам сказки.

Юрий Ильясов вёл «Мечту», и в первом наборе у него была малышка Настя Ващенко. Про Карпичеву там знали все: Юрий Фёдорович часто про неё рассказывал. И вот мы приходим на «взрослое» заседание, и Настя тоже — её бабушка не успела забрать, она часто с нами ходила рисовать.
Говорю: «Это Наташа Карпичева». Настя в пышном платьице, светлые косички, глазищи кукольные: «Правда? Настоящая? А потрогать можно?» Наташа смеётся, приседает перед ней и берёт её за руку. Настя выносит вердикт: «Вполне себе человеческая, классно!» Оказалось, она думала, что Наташа должна светиться, как фея из мультика. Шесть лет дитю.

Наташа пришла в Объединение городских библиотек в 2014 году. Она уже активно писала и была частым гостем одной из наших библиотек, в которой собирались магнитогорские поэты и писатели.

Изначально предполагалось, что основным направлением её работы станет литературное краеведение. Тогда мы и представить себе не могли, как её появление в библиотечной среде изменит отношение читателя не только к магнитогорской поэзии, но и к поэзии в целом.

Хрупкая, скромная девушка с милой улыбкой, коллегам она казалась закрытой, глубоко погружённой в себя. Позже на творческом вечере, организованном в библиотеке, она читала свои стихи, и я поймала себя на мысли о том, какой у Наташи богатый внутренний мир, сколько в её душе эмоций, чувств и переживаний.

Окунувшись в библиотечную работу, Наташа озвучила смелое предложение рассказать о книге и библиотеке посредством визуализации. Мы восприняли эту идею довольно скептически. Однако первый опыт взаимодействия кино и литературы в исполнении Наташи и тогда ещё не являвшегося нашим сотрудником Игоря Гончарова превзошёл все наши ожидания. Благодаря их экспериментам магнитогорские библиотеки продемонстрировали готовность меняться и совершенствоваться в условиях повсеместной цифровизации.

Читаю стихи Наташи Карпичевой на микрофон. Читаю как прозу. Озвучиваю каждое слово отдельно, завершённо, осмысленно — такова поэтика Наташи в моём восприятии, по моему духовному наитию. Она пропитана пока ещё неведомой первозданностью, какой-то иной органикой, иной чувственностью — вспышками пока неуловимых откровений.
И возникает осознание рождения прасмыслов, и глубже — праистины. Я пока ещё полагаю, что это пресловутое «пра» не было присуще бытийному видению поэта здесь, среди нас. Но слитки её логоса — это новая логия, новый спин слова, а следом и смыслов, когда слово, произнесённое, уже не исчезает бесследно, а будет услышано и обретёт живую сущность и голос.

Были у нас с Натали мероприятия постоянного посещения: парад на 9 Мая возле администрации города и фестиваль музыки и моды «Половодье». Обычно он тоже возле Курантов проходил, а мы там любили гулять.
Никогда мы с ней не говорили о том, кто и как из родных принимал участие в Великой Отечественной войне — просто покупали гвоздики и шли. Смотрели наш скромный парад, в толпе брели к монументу, старались вручить цветы именно ветеранам. Фотографировались. Дни обычно были погожие.
В отличие от «Половодья». Как говорится, как вы яхту назовёте… Всегда в этот день хоть немного дождя, но выливалось. Мы с Натали не сказать чтобы модницы — скорее, ценительницы прекрасного и необычного. Разговаривали мы с ней о том, что мода — это сиюминутное, а мы — про стиль. Как определить Наташин стиль? Наверное, тот самый «свободный художник». Поэтому на «Половодье» цепляло нас то, что выходило за рамки привычного: коллекции а-ля «вырвиглаз». И музыка на мероприятии всегда была «не такая». А Наташа очень наслушанная была и постоянно пополняла свой музыкальный багаж.

Наталья Карпичева – поэт-парадоксалист. В её стихах преизбыток намеренных паралогизмов, которые выявляют противоречивое переживание жизни. В её художественном мире поражает абсолютное неразличение синонимов и антонимов; и очень трудно провести грань между постмодернистской игрой смыслами и поиском новых смыслов. В карпичевской поэзии понятие «лабиринт» не совсем постмодернистское, как и её парадокс, который рождён, с одной стороны, желанием найти окончательный ответ, окончательную формулировку смысла и знания, произведя пограничный анализ мира, а с другой - жаждой совершить побег от всякой однозначности.
Пребывать в бытии, обладать пониманием своего бытия, иметь отношение к своему бытию – своей сущности – вот к чему экзистенциально устремлена лирическая героиня – постоянно и повсеместно. Но постичь смысл бытия в себе и себя в бытии не помогут ни вопросы, ни ответы.
Вера и надежда постоянно соседствуют с темами обмана, маски, лжи, фальши. Ведь веря и надеясь, всегда рискуешь ошибиться. Вера в «манну» и ожидание «удара под дых»
Ложь в трактовке Натальи – это не утешительный обман, не иллюзионизм и даже не антоним правды, а «заменитель веры», т.е. «безверье». И она, буквально продираясь через «фальшь истины» и «правду лжи», идёт по нечеткой «грани-границе» между модернизмом и постмодернизмом, продуцирующими соответственно поиск истины и поиск заблуждений (иллюзий, обманов). И к их диалектическому единству всё же не приходит. Вместо него – перед нами очередной паралогизм: «Теперь я знаю: ложь – это всё на свете, // И вычисляю: правда – всё остальное».

Произведения Натальи Карпичевой — это «класс нежности». Высший, абсолютный класс нежности к уходящему времени, к невозможности вечности, к хрупкой и такой живой «рыбке-жизни», к «щенку-потеряшке», в котором вдруг угадываются и ангел, и Бог, и вся Вселенная сразу.

Но мягкость эта — не сентиментальность. Она солона, как морская вода, и остра, как «контрольный выстрел». Она требует мужества — мужества смотреть в лицо неизбежному и находить в нём не только горечь, но и луч, который пробивается сквозь каждую строчку: сквозь «слепой свет» фонарей, «электрический снег», «солярную взвесь» обыденности. Он не ослепляет, но позволяет видеть. Видеть главное.

А главное в этом мире — его текучесть, его нежелание застывать в окончательных формах. Вода, пронизывающая всё пятикнижие, — это и есть самая точная метафора карпичевской вселенной. Она помнит всё: и «прошлоиюльский снег», и «жёлтое подводное», и «крепкий ноктюрн» из последней книги. Она принимает в себя и соль слёз, и пресность потерь, и горечь разлук. В этой всепримиряющей глубине растворяется суета, оставляя лишь чистое вещество — вещество любви, вещество печали, вещество жизни. И когда осознаёшь это — остаётся только одно: войти.

Из моей переписки ВК

Наталья Карпичева:

Аннушка, ну вот и твой самый тормозной друг дописал свой текст (с одновременным его попаданием в будущую книгу) к твоему рождению и теперь тщательно делает вид, что просто хотел продлить тебе поздравительный период... Желаю тебе большого мудротерпения, чтобы записать и понять непростой и запутанный замысел Творца относительно твоего пути... Но что-то Он этим хочет сказать... Тебе, образцу стойкости и жизнелюбия, тебе, такой ранимой и такой сильной, такой неспокойной и уверенной одновременно, желаю простой веры (если что-то не так, значит, ещё не время)... А это твоё стихотворение:

В ПРЯТКИ

Имя иначе — исповедь,

Анна, воздастся-выдастся —

Кто его разберёт?..

Выиграть_выйти_выстоять

В классики с очевидностью,

Прятки наоборот.

Воздух — морозный — дольками.

Странное утро — трудное —

Так, что не дотянуть.

Белое_беглое_долгое

Имя, со снегом спутанное,

Спелось в одну струну.

Грузики_стрелки_чашечки

Через переключатели —

Медленный твой рубеж.

Вот ты идёшь-качаешься,

Старшее из отчаяний

Меряя по себе.

Или по краю серого

…………………

Остановись-прислушайся,

Как подо льдом река

Перетекает к северу.

Ты — из попыток лучшая, —

Та — и пойдёшь искать.

Наташина каморка в общежитии. Натали сама нарисовала на стенах то, в окружении чего ей на тот момент было комфортно жить и творить. Что-то в чёрно-розовых тонах, популярных тогда у субкультуры эмо: чёрная кошка, луна, тёмные изогнутые ветви, паук в паутине. Так мне вспоминается. Обстановка аскетичная: стол, заваленный бумагами, книжная полка, кровать, электрочайник.
Вот и чаёвничали с ней. Пирожные да шоколадки ели. А я душу изливала: какие-то у меня тогда первые любовные терзания были. Дичь творила. А Натали никогда не осуждала. Слушала, жалела.

— «Видеостихия» что тебе даёт, как ты оцениваешь этот фестиваль?

— Как она должна выглядеть, идеальная видеопоэзия, никто не знает. Это пространство диктует. Пространство, в котором мы существуем: культурное, ментальное. В нём сейчас всё вместе: слово очень сложно отделять от каких-то визуальных образов, музыки. И поэтому проще, наверное, сейчас создавать что-то синтетическое. Оно понятнее. Ты же всё равно используешь то, что ты делаешь, как орудие, с помощью которого ты пытаешься что-то там объяснить людям, смотивировать, зацепить. А цеплять с помощью таких синтетических жанров проще. Такое время сейчас, такое пространство.

Поэзия — это не прошлое наше. Пушкин — это такой исторический пласт. Как бы нам ни хотелось, он уже не современен. Эта такая историческая поэтика. Он сыграл эту роль, и с этой ролью остался, потому что после Бродского сложно воспринимать Пушкина как что-то современное. Это прошлый взрыв, который произошёл. Бродский — это последний взрыв, который пока ещё ничто не перекрыло. И, наверное, не скоро перекроет.

Поэзия, как я это ощущаю, — это даже не настоящее. Это даже не то, что пишется сейчас. Вот сейчас сидят 150 русскоязычных поэтов и пишут какие-то стихи. Это не то, что сейчас происходит. Это будущее. Это то, что мы даже не знаем. Это состояние языка, когда язык экспериментирует посредством поэтов. Поэтому мне всегда интереснее современная поэзия. И даже не то, что принято считать современной поэзией, потому что до большинства людей поэзия доходит в уже уложившемся состоянии: некий такой сборник, где всё назвали, всё описали, читай — понимай. Если что-то не понял, вот тебе комментарии. А я говорю о моменте жизненном «здесь и сейчас», «завтра».

Из статьи «Живые слова Натальи Карпичевой»

Осенью 2006-го, я начал интернет-проект, посвященный писателям и поэтам Магнитогорска. Тогда всемирная сеть у нас только набирала обороты, а творчество и даже упоминания магнитогорских авторов в ней практически отсутствовали. Из флагманских проектов того времени в миру были довольно хорошо известны крупнейшая на Руси сетевая Библиотека Максима Мошкова и только встававшая на крыло русская Википедия. На них я и стал ориентироваться – писал вики-статьи про наших земляков, оцифровывал их книги и выкладывал их у Мошкова с любезного на то разрешения хозяина библиотеки.

В качестве названия проекту был дан “Литмагнит” - сложносокращенное слово, чем-то напоминающее “Магнитострой”, к тому же с рифмой внутри. Название оказалось удачным – даже сейчас, спустя два десятка лет, его никто не “подсидел”, и “Яндекс” с “Гуглом” безошибочно направляют по нему на обитель магнитогорских литераторов.

Самыми первым в проекте появились разделы наших главных классиков – Бориса Ручьева, Владилена Машковцева, Бориса Павлова, Римму Дышаленкову, а потом ряды "литмагнитовцев" стали стремительно молодеть, и среди произведений самых юных тогдашних авторов в фокус проекта вошли три книги Натальи Карпичевой - “Разговор с рассветом”, “Зима понарошку” и “По черной лестнице из красного угла”.

В десятых годах интернет перестал быть такой уж диковиной и превратился в привычный атрибут жизни. Молодое поколение перестало нуждаться в моих библиотекарских услугах - как грибы после дождя стали появляться сайты, где любой автор мог выложить свои творения сам и заявить миру о себе. Что касается Натальи, то она в ту пору прочно обжила “Живой журнал”, чуть ли не ежедневно радуя своих френдов свежеиспеченными стихами. Кроме того, ее стихи то и дело публиковались в сетевых версиях российских журналов.

Общеизвестно: большое видится на расстоянии. Теперь, когда судьба подвела под творчеством Натальи Карпичевой роковую черту, мы стали гораздо лучше понимать, что нам выпало жить в одно время и в одном месте с самым настоящим классиком. И было замечательно свести воедино все лучшее, вышедшее из-под ее пера, и явить это собрание миру. И пусть же “Литмагнит” станет отличным интернет-трамплином для книги “Избранное” Натальи, которую мы все очень ждем.