Воспоминания

Ямбический стих (мой нелюбимый размер). Его почти неоправданная ямбичность в контексте изначально предписанного и прописанного его обитателям анабиоза оправдывается (компенсируется) разве что почти повсеместной чресстопной безударностью. Она позволяет сбросить скорость и не позволяет «отвисание системы».
Все системы зависли.
В стихотворении два образа. Они в его названии. Первый – русалки. Какой-никакой, а образ. Вернее, русалка. Образ (крупный, глазной, сверхкрупный план). И всё, что за ним стоит. Смотри – фильмы, сказки, словари. И всё, чего «вас тут не стояло».
Второй – холодное (то, что называется экзистенцией). Образ чувства. Образ жизни. Образ существования.
Символы. Их здесь много. Но вряд ли их можно заподозрить в полноценности, в настойчивой завершённости. Лучше не тратить время на их добросовестную дешифровку. Но они не для того, чтобы что-то означать, они – чтобы сознание (подсознание, надсознание) скользили по_ним_с_ними_вдоль_них. Они – скользящий средний план длинного, сверхдлинного кадра.
Атмосферный фронт – холод. Холодные текущие дела. Всё текущее. Сугубое голубое. Мытое. Обязательно вода. Не обязательно вода. Вода, какой она может быть в тарковской атмосфере (даже, когда её как будто нет), вернее, между зрителем и тарковским миром. Она – водяная стена. Глухая. Немая. Зрячая. В смысле диоптрическая. Вода неотражающая. Матовая. Текущая. Не текущая. Неподвижная. Нестоячая. Но вертикальная. Растущая. Питающая сама себя. Плотная. Околоплотная. Новая. Стена, которую, пожалуй, не преодолеть. Не потому, что она твёрже тебя. Она всё же вода. А потому, что ты её не знаешь, не узнаёшь, не уверен, что тебе показалось или не показалось. И потому, что она твёрже тебя. Не твоего тела. Чего-то другого. Тебя как кого-то другого.

Не стало НАТАШИ КАРПИЧЕВОЙ, самой удивительной семилепестковой сирени новой уральской поэзии. Трудно представить, как не повезло тем, кто не знал её.

Она уж точно была одной из тех русских Наташ, в присутствии которых то и дело должна была звучать классическая фраза: «Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей...»

Это стихотворение — одно из многих, вошедших в 3-й и 4-й тома Антологии современной уральской поэзии.

Главное, кажется, сказано в «Либретто тишины»: «останется одна забава дорогая, и, догорая, свет оставит нас одних. останемся одни (кто нас оберегает, тот нас не бережёт) – останемся одни. останется одно – идти лечить учёных, учить идти домой потерянных в ночи… оставь прекрасную, как нежность, обречённость…». Все вокруг может гаснуть, истончаться, обманывать, кроме живого стремления к кому-то «потерянному в ночи» по тонкой нити из «неполынных» слов, что прорастают в жизни, а не на бумаге «буковкой на крови». Пусть иногда кажется, будто в поэзии Натальи Карпичевой эта нить (нить к другому) оборвана, и тщетно искать чувство, что жизнь продолжается, тем более вместе, тем более всегда... Тем не менее, она продолжается как раз в стремлении-проникновении в нетленные области жизни-смерти-любви, в поиске последней откровенности, в мучительной жажде чистосердечья. И, конечно, в чудесном ответе «быть или быть», который вовсе не портит «подвопросная», «недоверчивая вера» (В. Павлова) в то, что это возможно.

Окончательное. Примиряющее. Постбожественное. И, да, это не я его поставила в финал. За это спасибо сами знаете кому.
Считаю его самым земным и самым метафизическим из всего, что написано мною до сих пор. А написано оно было по методу Моцарта. Сразу, вчистую и подчистую, линейнейшим образом, под неслышную диктовку, т.е. снято с неких губ.
Оно диалогично заадресовано (как примерно 90 % того, что я пишу), но в отличие от 90 % тех 90 % оно требует не молчания, а ответа. К финалу даже чуть взбивается в истерике «скажи мне, ну скажи мне, ну ска-а-ажи-и-и» от невозможности ответа.

В «этюде» выделяется строка «и птица не заметила стекло». И в подтверждение я каждое утро слышу, как голуби, что гнездятся этажом выше, бьются о стёкла моей лоджии… И утро перестаёт быть пробуждением, и не хочется вставать и смотреть сквозь стёкла на небо — то самое небо, что «шито ледяною нитью, чужое небо с божьего плеча». И внимаешь посланию Поэта: «прочь — иные, прочие, другие»; и утро утратило себя…

Маленькая Злата любила гостей, но звать их — дело слишком взрослое. Поэтому, став старше, я всегда старалась пригласить крёстную к нам домой. Получалось это крайне редко: фестивали и конкурсы забирали у Наташи почти всё время. Даже на права я училась с расчётом на то, что смогу подвозить её и тем самым выкраивать время для встреч.
Тогда я начала звать её на прогулки. Гулять она любила, а я была счастлива составить ей компанию. Мы много разговаривали, пробовали в кафе её любимую пасту и выбирали ей духи. Позже, когда и гулять стали реже, я предложила встречаться в её обеденный перерыв. Так мы увиделись лишь однажды: я похвасталась желанными водительскими правами и в очередной раз напомнила, что мы всегда ждём её у себя.

Когда я прочитал строку «ущелье дышит глубоко и щедро», подумал: можно топать дальше. Сколько подобных ущелий я прошёл в своей горотопной жизни — не вспомнить. Но в последних двух строках прочёл: «засим лови как выпадет на сердце грядущий снег как божье вещество» — и понял: из этого ущелья мне не выбраться, и повернул назад. И вот оно: «почти спасаться духом дровяным — как тишина причёсывает нервы — Бог здесь не крайний, но последний…» И почуял каким-то непостижимым усилием авторского провидения: эти строки адресованы мне и только мне…

И тогда я вцепился в строку: «в тебе сказалась странненькость его». Читалось как диагноз, как предупреждение о грядущем смещении моего бытия в пока неведомую сторону… И само бытие уподобилось Ущелью — как и все ущелья, имеющему изначальную высоту, небесный свет и сползающему в горные низы, далее к равнинному покою. Но в стихотворении была ещё одна строка: «смотри на это как со стороны». Пробовал — не получалось… Ущелье оставалось глубоко личным владением, пролегающим через тернии сознания, души и духа; и когда я входил или спускался в него, они открывались мне в своей полноте и ясности. Да, Богу ущелье сие ведомо, и Он любит его и позволяет мне говорить свои сакральные слова, как в строке: «кристаллизуя смысл гостевой».

Однажды автор этих строк попросила меня провести её в это ущелье. Я пообещал, но мы не успели… Она покинула нас, перебралась в мир, где нет ни гор, ни ущелий: «там звёздный грог под сенью Анапурны», и там: «не суть, ни знать, не чуять, каково / возьми об этом из второго скерцо / засим лови, как выпадет на сердце / грядущий снег как божье вещество».

И снег выпал.

Если говорить о пределах тематического и сюжетного выбора, перед которым стоит каждый литератор, оказавшийся волею судеб в одном из уральских промышленных центров, то его границы простираются от общеуральской патриотической тематики до Бродского и от социальных проблем до метафизики детских воспоминаний. И каждый пишущий, прежде всего — поэт, по мере сил решает, к какой из этих границ ему ближе. Наталья Карпичева сделала свой выбор очень давно, возможно, что с ним она и родилась. Конечно, это Бродский (неявный, но присутствующий энергией и образностью) и, конечно, это детство, никогда не заканчивающееся, переходящее во взрослую жизнь.

И если память помять, что останется в обществе собственной грустной тени,
Так это первое лето комом, задачи на встречу, диктанты лени.
Он был оставлен на осень, хотя легко умножал забор на преодоленье,
И все ровнее, т.е. все ближе к песне, дрожали яблоки на осине,
Все звезды метили в немезиды, и губы его имели то свойство сидра,
В котором все горячее и круглой дурой делалась голова,
И, наконец, только с ним хотелось яблоки воровать…
«Яблочное (варенье)»

Помимо мира детства у Карпичевой есть и другие миры, тоже приближенные к этому, мир животных, например:

Твой Бог приходит с работы, а ты весь такой виноватый из-под стола.
Но все же смотришь в него (ты для него никогда не жалеешь глаз).
Ну, черт с тобой, — говорит, — ну, ты пойми, я тебе не желаю зла…
…Молчит, идет выбрасывать пару любимых и драных кед…
Ok, — такой говорит, — если любишь, иди, как можешь, люби,
Но заруби себе «не скули», вот тут руби, после «не убий»…
И ты идешь, ты идешь на мягких, но, блин, паркет
………………………………………………………………………………….
Твой Человек обернется и скажет: Проснулся, Бим?..
«Твой Бог (сон)»

Или мир географии:

В тупиковое, говорят, не езжает скорых.
Я тебе дарю как драмедию этот город.
Всем назначено в списках выбывших и забытых.
«Город песка»

Кстати, стоит обратить внимание на приведенные цитаты: одной из, скажем так, авторских фишек является специфическая расстановка знаков препинания, курсивов, нижних подчеркиваний, выделяющих то отдельные реплики, то даже их фрагменты, поддерживающих лирическое стихотворение многоголосым звучанием крупной формы, придающих печатному тексту иллюзию живого исполнения, обогащающих полиграфию — полифонией. Интонирование, акцентирование, проговаривание между делом и по случаю, игра словами и чувствами — все это встречает читателя на страницах книги Натальи Карпичевой.

Здесь будет уместно отметить, что автор не новичок в литературе, у Натальи уже вышло несколько поэтических книг, она кандидат филологических наук, в недавнем прошлом — доцент ныне ликвидированного Магнитогорского государственного университета (МаГУ).

В МаГУ Карпичева занималась филологическими исследованиями в рамках лаборатории современной поэзии — структурного подразделения вуза, ныне также благополучно канувшего в Лету. К сожалению, реформы в сфере высшего образования асфальтовым катком прокатились не только по вузу, но и по судьбе одаренной девушки, приехавшей во «вторую столицу Южного Урала» — город Магнитогорск — из поселка Бреды.

Наталья Карпичева, еще пару-тройку лет назад весьма успешный ученый и преподаватель, а также одна из самых ярких звезд магнитогорского поэтического бомонда, после присоединения МаГУ к МГТУ — Магнитогорскому государственному техническому университету — и череды бессмысленных оптимизаций и тотальных сокращений оказалась практически не у дел, числясь сотрудником никого из руководителей-технарей не интересующей поэтической лаборатории.

В этой ситуации для поэтессы Карпичевой буквально спасением оказалась помощь Натальи Орловой — директора магнитогорской библиотеки литературного краеведения имени поэта Михаила Люгарина, пригласившей тезку в свое учреждение на должность библиографа. Стоит заметить в скобках, хотя это и не афишируется в вузовской среде, а часто с негодованием отрицается: в наши дни зарплата рядового библиотекаря зачастую выше, чем зарплата вузовского преподавателя на периферии, пусть даже и со степенью, но без нужных связей и поддержки.

Впрочем, грустные реалии современной отечественной науки в конкретной поэтической биографии место хотя и занимают, оно, это место, далеко не главенствующее. В творческом багаже Натальи Карпичевой, явно от ее погруженности в филологию, остались любопытные тексты, которые в наши дни вряд ли кто, кроме филолога, напишет. Приведу как пример фрагмент из одного такого стихотворения, явного подражания Игорю Северянину, поэту, который после всплеска интереса к нему в конце 80-х годов прошлого века ныне вновь прочно забыт.

Полина, друг моих мечтовых дней,
Нас взял в долги рубиновый рябинник.
Графа к оплате: восемь осеней
За долгую дорогу в сад тропинок.
Полина, кукла, алая строка.
Дает добро небесная таможня.
Как осень — выстрел в точку молока.
Так и ее сентябрь невозможен.
«Полина»

Образы проговариваются, наслаиваются один на другой, ощущаются прочными, как наслоения старой краски, и порождают ощущение умиротворенности от того, что игра и эксперимент стали принадлежностью не только столичных версификаторов, но и наших, уральских авторов. На примере Натальи Карпичевой видно, как университетская филология может грамотно направить и образовать поэта, расставить ориентиры и одновременно предоставить пространство для вольного самовыражения.

Жаль, конечно, что Карпичева уже — просто поэт, без университетской филологической подпитки, внесшей свои неповторимые штрихи в формирование и Набокова, и того же Бродского. В то же время, вполне возможно, что именно благодаря уходу от университетской филологии творчество Натальи Карпичевой перейдет на новый уровень, поскольку, хотя жизнь и стала иной, все основные темы и образы остаются при ней — и боги, и куклы, и книги, и воспоминания.

«Боги, куклы и книги»

Опубликовано в журнале «Урал», № 11, 2014 год.

В моей учительской памяти есть особые, светлые страницы, и связаны они с Карпичевой Наташей, которой я преподавала русский язык и литературу. До сих пор я отчетливо помню её почерк — аккуратный, удивительно ровный, некрупный, словно отражавший её внутренний мир. Каждая её работа становилась для меня тихой радостью: Наташа обладала редкой, почти абсолютной орфографической и пунктуационной грамотностью.

Но больше всего меня восхищала её душевная чуткость и безупречная воспитанность. В ней не было и капли подростковой резкости — ни грубого слова, ни недовольного взгляда.

Даже свои заслуженные победы она встречала по-особому: лишь застенчивая улыбка и лучистые, ясные глаза выдавали её триумф. На Наташу всегда можно было положиться. Она никогда не стремилась быть выскочкой, редко поднимала руку первой, хотя в том, что она готова к уроку, сомнений не возникало никогда.

Её самостоятельные сочинения и спокойные, неторопливые рассуждения поражали своей зрелостью. Она никому не подражала, ни перед кем не заискивала и всегда имела собственное, глубокое мнение. Неудивительно, что в учительской педагоги так часто и с искренним восхищением произносили её имя.

Наталья Карпичева не даёт ответов — она учит задавать вопросы. Не утешает, но помогает дышать полной грудью даже тогда, когда воздух, кажется, кончился. И в этом редкий, бесценный дар её творчества.

Выходя из её книг, ловишь себя на странном и светлом ощущении: мир не обязан быть понятным, чтобы быть любимым. Достаточно того, что он есть. Что мы в нём есть. И что где-то там, в глубине, продолжает течь эта удивительная, живая вода — абсолютная, невысказанная, вечная.

Ещё один стих, в котором последняя строка напомнит читающему о его обречённости появляться на территории поэзии временным странником, жаждущим исхода в прозу: в её речевую сказанность, в узнаваемость формы и смысла, в её риторику на любой вкус. Стих называется «Душа», и последняя строка: «до последнего взгляда вниз». И взгляд этот и есть предел пресловутого полёта души, заплутавшей в тени «одуванчикового парашютика»; уже беспамятная, поникшая душа, отлучённая от веяний мировой души… Чья душа? Что знает о ней автор?

Этот Мишка из нашего детства — игрушка появилась в семье ещё до моего рождения. Когда Наташа родилась, медведь уже достаточно повидал на своём веку. У него двигались лапы, но одна была просто приставлена, так как внутренний механизм сломался. Потом папа всё-таки приклеил её, но она больше не двигалась. Ростом этот медведь был больше метра. Когда сестра играла и рассаживала свои игрушки, места в комнате почти не оставалось.
Игрушки нам покупал папа: привозил из командировок то огромную машину для брата, то кукольную коляску для сестры или куклу для меня. С нашими игрушками играли все дети во дворе. И ещё о медведях: когда Наташа родилась, папа на радостях купил ей нового мишку — чуть поменьше первого. Он был какой-то слащавый, кудрявый, с большими красивыми глазами, а если его наклонить, издавал рычаще-плаксивый звук. Но этот медведь в Наташиных стихах не фигурирует.
Первый медведь не пережил переезда. Родители сказали, что он старый, и отправили его вместе с кучей поломанных игрушек на свалку. Для нас это было нелёгкое расставание, но мама была непреклонна. Второй мишка переехал с нами в новую квартиру, но однажды его оставили на улице. Его занесло снегом — он, как настоящий хищник, перезимовал в сугробе. Весной он выглядел очень плохо, но его утрата была для нас уже не так горька.

О Наталье Карпичевой я впервые услышала от известного магнитогорского поэта, председателя Магнитогорского представительства Союза российских писателей Николая Васильевича Якшина. Он часто приезжал в Москву и привозил книги поэтов, которые выходили в серии «Литература Магнитки». В очередной раз он пришел, и как-то затаенно улыбаясь, сказал, что привез необыкновенную книгу совсем юной девушки, Наташи Карпичевой, и что она в скором времени станет гениальным поэтом. Мы открыли книгу, прочитали несколько стихотворений, ахнули: стихи были действительно очень талантливы. И тут же приняли Наташу в наш Союз.
Уже тогда поражала ее поэтическая самостоятельность, какая-то непривычная взрослость, мудрость, умение говорить на равных с классиками русской литературы, прежде всего с Пушкиным, Тургеневым, Пастернаком, Маяковским, Хлебниковым, Ахматовой, Бродским, - вплетая в поэтический разговор их строки и тут же переосмысливая их. Поражает ее постоянная сосредоточенность на тех вещах, которые зовутся первоосновой бытия, или как пишет сама Наталья Карпичева: на тех трех китах, на которых держится наша планета: земля - небо, вода - снег, тишина - музыка, жизнь - смерть, любовь - Бог... Поэзия Натальи Карпичевой - это камертон, задающий эталон русского языка, вкуса, веры и нравственного чувства, по которому можно оценивать современные литературные произведения. Наталья свою важнейшую миссию поэта выразила в стихотворения «Качели»:

Тело растрачивай, душу закладывай, вечность разучивай,
Только раскачивай, только загадывай, девочка-маятник.

Наталья Карпичева - эта девочка-маятник, раскачивающая наши души, не дающая нашим душам замереть-замертветь.

Несмотря на болезнь, в последние месяцы Наташа продолжала ходить в библиотеку. Я ни разу не слышала от нее слов о том, что ей плохо. Мне казалось, ей не хочется говорить об этом. Заходя к ней в кабинет, я старалась вести себя, как обычно. И она по-прежнему осеняла меня своей удивительной улыбкой, преображавшей её болезненно бледное лицо. До сих пор поражаюсь, сколько внутренней силы в ней было и сколько терпения…

Мне не нравится говорить о том, что Наташи с нами больше нет. Потому что для меня она есть. Просто не здесь, но где-то обязательно есть. Я так чувствую. От неё мне остался лишь сборник стихов, подписанный красивым каллиграфическим подчерком. Открываю его и мысленно вижу Наташу…

О чем мы чаще всего с ней говорили? Любовь и творчество. Ну а что еще имеет значение для поэта?
В начале июня 2011 года Наташа сказала: «Тань, я решилась на книжку. Будет называться "Когда я была большой". Собственно, я её давно потихоньку собрала. Потребность была, намерения не было. Теперь вроде всё есть. Нарисовала сама для неё обложку. Это я там сижу-гляжу. На следующей неделе, наверное, пущу всё это гулять в типографию. Пошли гулять!»
Меня смутила парадоксальная мысль про потребность и намерение. Ответила она так: «Из потребности я её, эту книжку, уже в глубине души, где-то ооочень глубоко держала за свежие шелестящие страницы (страсть как люблю тактильное ощущение книг)...» Вот как, оказывается, из света на свет рождаются книги.

Благодаря Наташе я — учитель. Хотя никогда не хотела им быть. Я поступала на филфак с целью стать журналистом, но когда над университетом нависла угроза закрытия, начала активно искать работу. Безуспешные собеседования, расстройства…

И тут как-то звонит Наташа: «Анько, в лицей требуется учитель». Я тут же давай придумывать отговорки: «Да ну… Меня не возьмут. Диплом уже просрочен». А Натали настаивает: «Иди!» И я пошла. Забыв документы об образовании, резюме… Просто пришла. Возможно, кто-то с кафедры позвонил и за меня попросил. Так или иначе, с тех самых пор я работаю учителем. Путь к профессионализму был трудным — через пот и слёзы. Наташино напутствие «Иди!» стало толчком к переменам и моим девизом в те моменты, когда хотелось всё бросить и уйти из школы. Спасибо, Наташа, за веру в меня.

Наташа была удивительно гармоничным человеком. В ней не было надлома, несмотря на пережитое. Только светлая грусть и та самая глубина, которая делает поэта Поэтом. Её стихи — это всегда диалог: с небом, с детством, с теми, «кто с крыльями». Помню, как на одном из своих творческих вечеров она читала: «И мы - только руки, простертые к Раю, / Бездомные люди в безлюдных домах». В этот момент в зале стояла абсолютная тишина - каждый чувствовал, что прикоснулся к чему-то очень личному и очень сокровенному.
Работать с Наташей рядом было честью и бесценной школой - школой чуткости, внимания к слову и к человеку. Таким и должен быть литературовед и настоящий поэт.

Наташа всегда была книгочеем, не киноманом, хотя ее аватарка в мейле, знаменитый Чебурашка (без Гены), мне лично говорила о том, что к мультипликации она очень даже сердечно относилась с детства.
В 2008, когда я создала киноклуб в лицее при МаГУ (с простым названием лицейский), мы с Наташей еще не общались, а с момента сближения, 2009 и далее, где-то до 2014, она иногда бывала там. Любила сложные фильмы, о которых можно подумать, поговорить и помолчать. Когда начал работу киноклуб "PS" в "Джаз Синема", она стала его долгожданным и редким гостем, а также редким автором сайта Джаза, где мы размещали рецензии о просмотренном в клубе кино. До сих пор помню ее текст о "Зеркалах" Марины Мигуновой (фильм о Цветаевой), было что-то исповедальное в нем, поэт о поэте, а как ещё... Наташа была не только редким, нечастым зрителем, но в нашем киноклубе зрителем исключительным. Ведь вообще она не киноман. Раньше всего Наташа – поэт, прозаик, читатель (с кандидатской степенью начитанности).
Известно, что поэт удивленным, непривыкающим взглядом видит мир. Но и кино тоже. Этому у Наташи хотелось учиться. Как и умению напряженного думанья вслух, вопросным ответам и ответным вопросам, роскоши экономного слова, тонкой глубине.
Спасибо за красоту мыслей и слов, Наташа!

Наташа после операций последние годы ходила в корсете, иногда казалась, что только он и удерживал её хрупкое тело на этой земле. Но был у Наташи корсет и более мощный – её поэзия. Сочиняя, она словно выстраивала себе духовный каркас, удерживала себя в том состоянии, которое казалось ей достойным для жизни в этом мире. Мне кажется, Наташа и писала для себя – писала, чтобы быть!

«не надо печали…»

«Андрею Т. с благодарностью, на память, на будущее, до востребования сего 16 декабря 2013 года. Наташа К.»
Да, сегодня 20 марта 2026 года Востребование и происходит. Но это формально, что сегодня, на самом деле оно постоянно. Заблуждения, условности, традиции, слепая вера неуклонно загоняют личность в прокрустово ложе.
Это отчётливее понимаешь, проникаясь стихами Натальи Карпичевой. Понимание классических традиций, в которые встроен человек в той или иной мере, с несущимся неизвестно куда техническим прогрессом тонко осмысливается в творчестве Наташи. (Особенно помнится «А у меня от причастия вкус металла…»).
И как не восхититься её наблюдением на основополагающее — каждому своё: «Каждому — СВОЁ: крест, рингтон, цитатник… а где-то там жених крадёт невесту, в перспективе ближней — мёда на месяц, в дальней — БЫТЬ ЗЕМЛЁЙ ОДНОГО ЗАМЕСА. Скучно, если честно». Потрясающая оценка.
Потому что «скучно», если закольцуем КАЖДОМУ — СВОЁ — БЫТЬ ЗЕМЛЁЙ ОДНОГО ЗАМЕСА. Получается всем одно и то же — скучно и впрямь.
Из таких «находок» соткано творчество Натальи Карпичевой. Книга стихов «Кукла Бога» с её дарственной надписью будет со мной до конца.

Осенью 2012 года Наташа Карпичева ответила на несколько моих вопросов.

Известно, что поэт удивленным, непривыкающим взглядом видит мир. Этому у Наташи всегда хотелось учиться. И восхищаться умением напряженного думанья вслух, вопросным ответам и ответным вопросам, роскоши экономного слова, тонкой глубине.

Ниже прямая речь Наташи

О себе: В детстве хотела быть читателем. Так и отвечала на взрослых вопросы. Мне говорили, что так не бывает. Бывает.

Люблю сало с вареньем. Увлекаюсь людьми.

Главные люди: никогда не умрут.

Главные фильмы: "Сказка сказок", "Весна на Заречной улице", "Жизнь как чудо", "Зеркало", "Трудности перевода", "Запах женщины", "Реквием по мечте", "Приключения Чебурашки и крокодила Гены". Ни много, ни мало их быть не может. Утратила навыки счёта.

О кино: Зрителем стала довольно поздно (став зрителем, осталась читателем). Хорошее кино - примерка идеального и море, на котором ещё не бывала, воздух в царапинках и чувства в ссадинках. Просто люблю. Не то чтобы синемаман.

Нравятся искренние и чувствительные.

Читаю: «Вот Вам» — стих о даровых дожде и снеге: «владейте», ибо «Ваши истины — правдоподобны». И следом возникает «правдоподобие» мысли о «правдоподобии» стихослова в застроченном формате: если свободное, чистое слово принять за «дождь» и «снег», то слова, вовлечённые в строку, в поток поэтики стиха, «неспособны воссоздать, создавая вторично». И поэт (Н. К.) вопрошает Того, кто дарует и дождь, и снег, и первоначальное Слово: коли «Вы — судья. Вы — апостол» и «Вам — всё так просто. Ведь у Вас же есть Вы! Что же я?» Стих обретает энергию истовой молитвы… и быть ей сотворённой в последующих стихах… и нарождается, и начинает звучать иная, досель неслыханная литургия о Слове и Духе, о Поэте и Боге!

Я помню Наталью Карпичеву серьёзным поэтом в жюри поэтического слэма. Ощущение в шестнадцатилетнем тебе: «Кого-кого, а её точно можно бояться на поэтическом ринге».

Спустя полгода приходишь на презентацию её «Книги рыб» — и ни страха, ни смятения. Только приятное спокойствие, шум волн, ветер и молчание. Последнее её сообщение мне было примерно таким: «Удачи тебе, Кирилл! Ты нынче схалтурил».

Наталья как никто другой видела всё и всё знала. Вот и сейчас — смотрит и видит всех нас. Нам же остаётся помнить, читать «Книгу рыб» и ей улыбаться. В вечность.

Её стихи — целебная боль. Она ранит, но и лечит. Пустота за ней полнится чем-то «сверх». Её стихи — больше чем просто стихи. Она — это ветер и свет. Это солнечные лучи, преломлённые через призму боли.
Она была светом: не ярким и ориентированным. Она была светом-маяком.