Воспоминания

— Про Игоря Гончарова. Ты хотела бы, чтобы он снова начал писать. Почему?

— Да, но у него другая история. Он такой, знаешь, русский богатырь, который 30 лет лежал на печи, копил эту силу необъятную. Очень неранняя история человеческого созревания: была какая-то одна жизнь, потом совершенно другая.

Ему очень сложно было продираться. Он приходил в поэзию извне. Он воспринимал это как что-то внешнее, какой-то языковой шум. У него и подходы какие-то интересные, инженерные. Он давал себе техзадание: как должна выглядеть книжка, о чём она, какие должны быть тексты, сколько в них должно быть строк, как должна мысль перетекать. Какую-то форму изобретал, потом всё в эту форму вливал. Это технический подход, странный опыт, который оказался достаточно успешным, потому что такая настоящая жажда высказывания. Поскольку этого давно не было, лет 10 уже перерыв, думаю, что в новом каком-то качестве после того, как нет этой практики, а практика нужна, обязательна после перерыва, после фильмов. Мне кажется, это будет очень интересно.

– А все инженерные изыски в творчестве потом видны или нет?

– Они, конечно, видны.

– «Нюансы» Игоря когда читала, представляла себе блокнот…

— Там тоже всё по плану. Это другой способ существования. Это не общий путь. Это такое исключение, можно сказать. Хотя, может, есть такие похожие подходы. Он и к фильмам так подходит. Хотя потом всё равно побеждает некая стихия, экспромты. Наверное, по-другому не может быть, ему нужно полностью представлять, что он делает, как он делает, зачем. Там случайности мало места остаётся. Это видно потом в текстах. Когда профессиональные литературоведы, критики это смотрят, они видят жесткость, генеральную линию. Тем не менее там же происходит что-то такое, что делает это поэзией. Это такая вещь как откровение — её вообще трудно объяснить. И Игорь это не может объяснить. Ни я не могу. У меня же тоже бывает, что я вот иду, привычка, способ мышления, когда не обычными человеческими категориями мыслишь, а полдня какими-то уже готовыми конструкциями, ритмическими выдается. Происходит внутри тебя процесс мышления. Это рутина, и в какой момент происходит это вдыхание, вдыхается эта жизнь, кем, откуда, как оно там появляется…

Из статьи «Живые слова Натальи Карпичевой»

Встреча с Натальей Карпичевой была короткой, но запоминающейся. Всё произошло двенадцать лет назад на литературном вечере, посвящённом Всемирному дню поэзии, который проходил в лицее при МаГУ. Со своими стихотворениями выступали студенты, лицеисты и приглашённые гости — известные поэты. Одной из них была Наталья.
Я много слышала о ней до этого дня, но никогда не видела. Мне хотелось самой посмотреть на неё, убедиться в её бесспорном таланте. И я не ошиблась. Это была симпатичная девушка с незаурядной внешностью, но её декламация затронула меня до глубины души. Сама манера, голос, интонации при чтении собственных стихов были свойственны лишь Наталье Карпичевой. Это была добрая, искренняя поэзия, вызвавшая во мне светлую грусть».
А из ее последних стихов мне особенно близки эти сточки:

«Перекликаясь с вечно простуженной тишиной
Со старого пирса, - и весь опор, и точка, - светлым – светла
Радость твоя, так и живёт, - вся, считай, до одной, -
Дальше и выше простого тепла»

Из фильма «Дело №4917 или вариации на тему пустоты»

Я не очень хорошо говорю на языке пустоты, хотя хорошо понимаю его. У того, кто пишет, это состояние называется синдромом белого листа и произносится близко к шепоту, близко к замиранию: «пустота в отсутствии слова». И дело не в том, что слов и идей нет, — напротив, их даже слишком много. В этой белой пустыне в избытке снега, жесткого и сухого, не сцепляющегося хотя бы двумя своими частицами. И не знаешь, с чего начать. И чем больше ты преуспел в соединении слов, тем больше сомнение при всякой следующей попытке, тем больше страх, что больше уже ничего не сможешь сказать — что сказать больше нечего. А сильнее всего — страх, что ничего уже не захочется говорить… вообще ничего не захочется. Что наполненность мира просто перестанет беспокоить тебя, проникать сквозь бумажную кожу своей несказанностью и несказанностью.

Забавно вспоминать, но мы с Натали когда-то организовали «Партию посылающих на фиг». Название Наташино. И устав она сочинила, и символику нарисовала (не сохранилась, увы).

Уж не помню, кого мы там собирались посылать на фиг, но с завидной регулярностью собирались у меня дома узким кругом членов партии — по совместительству моих подруг-филологов. Пили чай, ели вкусности. На лидере (Наташке) неизменно был красный галстук. Составлялся протокол заседания. Вносились предложения, ставились на голосование. Наверное, наше советское детство в нас говорило. Пожизненные октябрята, мы хотели снова почувствовать единение под знамёнами общей идеи. Но в отличие от детства — не социально ориентированной, а гуманитарно-филологической.

Согласитесь вы или нет, но я считаю, что Наталья Карпичева является самой яркой звездой в нашей локальной системе небесных поэтических тел (тех, кого я знаю, да и многих, кого не знаю). Звездой, чей свет перекрывает мерцание большинства сияющих и просто поблескивающих на известном нам творческом небосклоне — очевидно и основательно.
Хотя не будем делить, ибо поэт Карпичева имеет свой личный высокий пьедестал. Поэзия Наташи отличается от массы творящего большинства своей «настоящностью», качественностью и притягательностью, не глядя обходя проблемы местечкового толка: неудержимую графоманиачность, унылый строй и сермяжный пафос глубинки. При этом она обладает всеми признаками настоящей литературы, поскольку литературное мышление Наташи широко, глубоко и насыщенно, и самым выгодным образом раскрывается в её поэзии. Воплощается всё её богатство в совершенной форме стиха, достигшей в настоящее время абсолюта.
Обобщая, я определю поэзию Натальи Карпичевой так, как вижу и люблю её я: гениальная душа и нежное сердце неумирающе живой, прекрасной женщины, заключённые в оболочку поэтических строк. Творчество её стоит читать: например, заглянуть в её «Живой журнал» или заиметь книгу из рук самого творца. Ведь Наташа, словно солнце её одноимённого стихотворения, осеняет читателя теплом и светом; она — подпитка живым. Всегда радостно прикоснуться к уникальному явлению её, дабы снова почувствовать себя живее и полнее, чем ты был до.

Когда Наташа серьёзно заболела и из реанимации её перевели в палату, где можно было навестить, мне удалось поговорить с ней одной из первых. Потерянная, замученная, измождённая от невероятной физической и моральной боли, она сказала: «Я столько сочинила, пока в реанимации лежала, жалко — рядом ручки не было. Уже забыла многое... Лежишь голый, из тебя трубки торчат. Рядом со мной лежали два человека: мужчина и женщина. Женщина без сознания, а мужчина в один из дней умер. На его место поступил следующий, и опять — борьба между жизнью и смертью. Жутко: беспомощность, стоны, боль, смерть. А кому-то, видишь, как мне, везёт».

В тишине лаборатории

Мы познакомились с Наташей в Лаборатории литературоведческих исследований МаГУ, где работали вместе около двух лет. Я сразу почувствовала: рядом со мной человек необычный. В ней не было суеты, стремления громко заявить о себе - только удивительная тишина и глубина. Она работала рядом, но будто бы одновременно пребывала где-то еще - в тех мирах, которые позже открывались нам в ее стихах.
Помню, как мы вместе готовили мероприятия по гранту. Наташа никогда не говорила громко, не спорила, но каждое ее слово было наполнено таким весом, что к нему невольно прислушивались. В ней жило какое-то абсолютное, ненавязчивое знание - о времени, о месте человека в мироздании, о том главном, что большинство из нас в повседневной суете просто не замечает. Казалось, она видит то, что скрыто от многих: за обыденными вещами - вечность, за словами - музыку.

Она однажды пришла на мой так называемый творческий вечер. И как же это было волнительно и приятно! Такие встречи происходят всегда суетливо. Но со временем (прокралось всё-таки время) суета осыпается, и остаётся улыбка на лице. Словно это было вчера. Словно это происходит сейчас. И ты снова слышишь, как она читает. Вспоминаешь, как она смеётся.
Тогда, давно, Наташа выглядела словно с другой планеты. То, как кто-то выглядит, зависит от свежести взгляда. Потом взгляд притупляется, и свежесть сменяется узнаваемостью. Вот как выглядит настоящий поэт? Так, как Наташа. И делайте со мной что хотите, но я не встречал больше никого, с кем бы это было так.
Сегодня День сурка. Мы снова встретились. И вспоминается одно из самых любимых стихотворений Настоящего Поэта Натальи Карпичевой.

В 2014 году Наташа пришла работать в библиотеку № 6 (ту самую «Люгаринку», где проходили заседания литературного клуба 9/1). Мы, связав кадры из фильма «Гидра» со стихами магнитогорских поэтов, в том числе и своими собственными, загорелись новым форматом — видеопоэзией, открывшей нам совершенно новое качество поэзии и кино, получаемое при соединении этих компонентов. Нам казалось, что перед нами открывается новая эпоха: что мы стоим на ее пороге. Далее наш интерес перекинулся на социальные темы (проект социальных роликов «Просто так»). Мы снимали много и в разных форматах, и в итоге предложили библиотечной системе города создать на ее базе «Центр визуальной культуры». С этим проектом «Центра визуальной культуры» библиотека вышла на грант главы города «Вдохновение», который триумфально выиграла в 2017 году.
Я же устроился работать в библиотеку вместе с Наташей (в штат ЦВК «Век»). Уже в 2018-м в рамках реализации гранта мы провели свой первый Международный фестиваль видеопоэзии «Видеостихия». В том же году стартовал Международный фестиваль социальных роликов «Твой взгляд», организованный совместно с обществом инвалидов и МГТУ им. Г. И. Носова. Сегодня трудно поверить в тот факт, что все это случилось именно с нами… может быть, оттого еще, что история эта почти не касалась и не касается стихов Наташи.

Как-то Наташа выдавала меня замуж. С раннего утра, когда требовала выкуп с жениха, и до позднего вечера, до лихих танцев на банкете. Я и не думала, что она согласится, если честно. Это и физически тяжело, и, казалось, вся эта традиционная суета далека от Наташи. И от меня тоже. Выкупы и пиры с тамадой я вообще никогда не понимала, но Дима, мой будущий муж, сказал: «Будем делать так, как исстари повелось».

Всем пришлось принять правила игры: сочинили мы сценарий, задания и препятствия для жениха. Натали была назначена Бабой-ягой — скорее тем персонажем, которого можно назвать волшебным помощником. И волшебным фотографом со своим взглядом на процесс. У неё в ВК до сих пор висит отдельным альбомом с десяток фотографий: мои самые широкие улыбки и самые искренние эмоции.

Наташа и в конкурсах участвовала тогда, и плясала, хоть и признавалась потом, что очень тяжело ей это давалось физически. Такой вот подвиг ради создания новой ячейки общества. Теперь и Димы, и Наташи уже нет с нами, но воспоминания о том тёплом октябрьском дне — они в моём сердце.

Весна, 2013.
Иногда бывали депрессии. Или просто пасмурно на душе. Один из таких разговоров. Мини-неотложка Вконтакте. По разговору заметно, что она раскрываться болью не хочет. Не любила жаловаться. Может, потому боли этой (или ее послевкусия или ее предчувствия) в стихах так много.
-Наташ, у тебя все в порядке? Что-то волнуюсь я. Волнение это появилось после прослушивания композиции «Доброта» в «Соли» (группа Наташи Вконтакте «Соль воды»). И усилилось, когда поняла, что под своим аккаунтом ты сюда почти не заходишь (в ВК у Наташи была еще одна страница под ником Роман Никаноров). Все хорошо? Приходи сегодня на детский фильм «Вам и не снилось»... (речь идет о просмотре в киноклубе Академического лицея, куда Наташа иногда захаживала, обсуждала фильмы вместе со мной, студентами и школьниками).
-Привет, Тань. Столько всего навалилось, на многолюдной странице сил нету сидеть. Болею-депрессую, сплю, сны какие-то всё воспалённые.
-Ясно. Надо жить, как Чехов в «Трех сестрах» завещал. Даже когда невыносимо, надо жить. Ты к людям выходи погреться иногда. Вот Кирилла Медведева приходи послушать, он будет читать стихи в лицее (речь идет об очередной творческой встрече в Академической лицее, организуемой тогда мною). Держись!
-Спасибо тебе, хорошая Таня, ты всегда нужные слова находишь. И дела нужные))...
-Наташ, все выправится, или как там у Булгакова - все будет правильно, на этом построен мир.

Мы с Натали в молодые годы были авантюрны и легки на подъём. Как-то раз пригласила нас на свадьбу аспирантка, имени которой я сейчас даже и не вспомню. В какую-то отдалённую деревню. И мы поехали. Собирали нас как в опасную экспедицию: мол, на деревенской свадьбе без драки не обходится, аккуратнее там с местным населением.

Свадьба прошла вполне мирно. А из всего, что там было, я помню только то, как мы с Наташей танцевали. Столовая и танцпол были в разных залах. Вот в отдельном зале мы и плясали вдвоём (уж не знаю, почему остальные гости не танцевали). Не помню музыки, помню только Наташины движения. Она всегда так пританцовывала: согнутые в локтях руки приподняты чуть выше головы, глаза прикрыты, плавные покачивания телом в такт мелодии. Не знаю, почему эта картинка перед глазами. Наверное, потому, что Натали вообще нечасто танцевала. А потом и совсем перестала. Характер вечеринок как-то поменялся с течением времени.

Мы познакомились 13 лет назад. Наташе тогда было чуть больше тридцати, если не ошибаюсь. Она пригласила меня на съёмки художественного фильма «Гидра», чтобы к премьере я написала репортаж о том, как создавалась картина.
Мы тесно общались в общей сложности около месяца. И с первых дней работы меня поразили глаза Наташи: в них на меня смотрели мудрость и опыт, которые редко встретишь у 30-летней девушки. Я тогда не знала, что с детства она училась жить с тяжёлой болезнью. Меня притягивала её умиротворённая улыбка, спокойствие в голосе и умение подбирать для описания обыденных вещей необычные эпитеты - порой даже мне, журналисту, неизвестные.
Наташа была не только талантливым поэтом, но и в прозе оставалась абсолютным профессионалом. Она помогла мне написать хороший репортаж про «Гидру»: вносила правки, но делала это всегда так корректно и по-товарищески, что я прониклась к ней ещё большим уважением.
Тогда я даже не могла представить, что роль Наташи в этом проекте гораздо больше, чем она сама скромно обозначила. Потому что каждый раз, комментируя что-то в процессе съёмок или после них, она обязательно делала отсылку к Игорю или к актёрам. Наташа помнила и подмечала идею и вклад каждого участника проекта. О своём же вкладе сказала лишь однажды: «Я просто камертон проекта».

Сначала в голове бьётся, пульсирует беспокойная, эгоистичная мысль: «А кто же теперь нам будет писать твои стихи, Наташа, кто?!» А потом… Потом приходит осознание масштабности утраты… невосполнимой утраты.
И не только для Магнитогорска и уральской литературы, но и для всего большого сообщества поэтов и режиссёров, которых объединила «Видеостихия». Каждый, кого она озарила своим светом, стал наследником этого света. Её книги, снятые с её участием фильмы и сам фестиваль видеопоэзии стали частью её большого наследия. И это очень верно и важно, что организаторы приняли решение присвоить «Видеостихии» имя её создательницы — с 2025 года фестиваль официально носит имя Натальи Карпичевой.
Оглядываясь назад, я благодарна тому неожиданному письму от Наташи, которое читала когда-то за утренним кофе. Оно не только открыло мне дорогу к участию в новом интересном проекте, но и — что действительно бесценно — подарило встречу с удивительным человеком.
Я поступила в «школу чувственности» яркого, самобытного поэта, который учит слышать сердцем.
Всё конечно, но всё продолжается. Её больше нет с нами… но в каждой строчке, что она написала, по-прежнему сияет та самая редкая жемчужина, которую она вырастила с такой любовью и вдохновением. Её творческий путь продолжается в наших воспоминаниях и в словах, которыми мы будем говорить с собой и с Богом.
И помните: «Слово останется. Только оно одно…»

В начале осени 2011 я сформировал корпус текстов, которые должны были войти в 3-й том Антологии современной уральской поэзии. По своей методике примерно года за полтора до выхода очередного тома, которые издавались с шагом в 7 лет, я начинал активно отсматривать всех новых уральских авторов («старые, понятно дело, были у меня «на карандаше»), кто засветились в периодике, журналах, просто в сети. Я также забрасывал частую сеть, используя для этого уже известных мне поэтов, что, по моему разумению, могли знать тех, кого я лично бы паче чаяния мог и пропустить. Так было и в тот «третий» раз. В принципе (да и без оного) книга была уже готова. Композиция, проектные ноухау определены. И я уже собирался начать «дизайнерить» обложку и макет вёрстки, как вдруг (именно так!) передо мной появились стихи. Не знаю откуда. Возможно, из сети прилетели или из почты упали – не помню. Помню отчетливо место в квартире, где я в тот момент сидел; уже темный вечер за окном, очень тёмный, – тоже помню, а как появились стихи не помню. Но тем не менее, вот я сижу, их читаю и даже знаю фамилию поэта – Карпичева, но не Кирпичева, как мне сначала почудилось сослепу. Имени у автора не было. И тут я опять не помню, почему, но мне показалось, что эта самая безымянная Карпичева живёт на Урале. Я сразу же сел на телефон и стал названивать всем знакомым, надеясь выудить хоть какую-то информацию о ней, потому что мне физически, а не виртуально захотелось, чтобы стихи этой барышни оказались в моей антологии. На тот момент у меня перед глазами красовались только три ее текста, но я абсолютно был уверен, что за ними толпятся еще много-много стихов. Только бы она была уральской, иначе придётся сочинять какую-нибудь легенду, чтобы «прикарманить» эту Карпичеву! Примерно двухчасовой телефонный блиц – ничего не дал. И тут мне позвонил Володя Некрасов, писатель и художник из Магнитогорска по какому-то дежурному вопросу. Уже заканчивая с ним спринтерский трёп, я спросил: «Кстати, хотя некстати, ты слУчаем не знаешь поэтессу по фамилии Карпичева, зовут её, кажется, Анна или Наталья...» – эти два имени я назвал на автомате. И вдруг мой собеседник отвечает: «Вчера только Наташу видел... А что?»

Бывает "сложная" сложность, трудная... - от такой хочется отмахнуться и идти дальше лёгким шагом. У Натальи Карпичевой сложность языка - манящая и интригующая... Мужской стиль, интеллектуальный, невероятно образный! Помню, вчитываясь в её ранние строчки в ЖЖ ("Живой журнал"), мне хотелось их понять, дорасти до её стихов, стать лучше...
Наташа - как комета: пролетела - и осветила всё удивительным светом, а мы остались наслаждаться этой красотой, подняв головы высоко-высоко и задумавшись над чем-то своим... У неё - свой Космос, своя Вселенная. Осталась непостижимой – на вырост...

Я помню похороны Николая Васильевича Якшина. Он ушёл ведь летом, а у всех внутри мёртвый холод был. Все отошли поминать, там стол был. Я не пила тогда и без пиетета относилась к поминкам.

Наташа одна стояла над могилой. Плакала «по-бабьи», закусив указательный палец в кулачке, а вторую руку положив на сердце. Настоящая, как перед Богом. Этот Человек умел не только любить, но и отпускать как никто другой.

Из автобиографии для «Антологии уральской поэзии»

Родилась я слишком рано или слишком поздно (хотя очень может быть, что как раз своевременно), в любом случае в семье я была третьим и поздним ребёнком, так что во время парковоскверовых прогулок (происходило всё это в посёлке с именем Бреды, где я и провела первые 17 лет своей жизни) прохожие то и дело обзывали моего седовласого папу моим дедушкой. Папа не обижался. Напротив, чувствуя некую двойную ответственность (как известно, нормальные российские родители куда больше времени и самих себя отдают детям детей, но не детям собственным, пытаясь получше устроить настоящее и будущее вторых (т.е. первых, конечно же), папа не щадил терпения, неснисходительного доверия и огромной лично собранной по крупицам библиотеки, к которой юнейшая поэтесса, сочиняющая нечто про плюшевые дождики, проявила ранний, но стойкий интерес... Так вот, родительского внимания мне досталось с лихвой, мама даже бросила работу, чтобы всецело посвятить себя взращиванию из меня чего-нибудь разумного и доброго, музицирующего, танцующего и рисующего; одним словом, всё (и даже более чем) для счастливого и полного детства было мне дадено. Впрочем, когда однажды один из нынешних моих знакомых по Союзу писателей для чего-то проанкетировал, когда я впервые познала счастье зачитывания Достоевским и, например, Бродским, то сообщил, между прочим, что никакого детства у меня и не было. И я, пожалуй, не стала бы возражать, особенно, если бы тот же самый человек обратил внимание, что и никакой взрослости на меня сроду не находило. Кстати, когда с самогопресамого детства, со времён тех самых парковоскверовых прогулок разные взрослые задавали мне вопросы о будущей профессии, я говорила, что хочу стать читателем. «Может быть, писателем или поэтом?» – уточнял тогда очередной большой и всезнающий интервьюер. «Нет, есть такая профессия, книжки читать!» – уверенно отвечала я, серьёзно поправляя на переносице воображаемые очки...

Войти в обитель стихов Натальи Карпичевой — значит отказаться от привычной оптики. Здесь «время как пространство — нелинейно», прошлое наслаивается на настоящее, образуя ту самую геологию души, где каждый слой просвечивает сквозь другой. Здесь ушедшие не исчезают бесследно — они остаются «на дозвонах», в междугородних гудках памяти; здесь Бог может оказаться «полупроводником», а ангел — «хранителем архивных дел», накалывающим мятный лёд для коктейля из времени и вечности. И во всём этом — не игра в модернизм, а отчаянная, единственно возможная попытка сказать несказанное.

Игорь Гончаров в предисловии к «Этюдам и ноктюрнам» заметил: каждое слово у Карпичевой — «что гигантская воронка, естественно втягивающая в себя все промежуточные, а иногда и соседние смыслы и толкования, оставляющая на месте, зарезервированном на сантиметре бумаги, сияющую голубую бездну». В эту бездну и предстоит шагнуть. Не боясь глубины. Не требуя ответов. Просто доверившись течению.

Стансы. Ноктюрн. Сон. Очень, совсем пространственное. Футуристическое.
Наконец, божественное. Информация о том, что «ночью бог сидит на каждой крыше», тоже долго не обнародовалась. За истечением срока давности можно было бы отменить её преступность.
Главный герой стихотворения – его атмосфера, осенняя ночь как предчувствие (назначенная репетиция) зимы.
Странно некинематографичное стихо. Очень даже театральное. Задание для осветителя – полный лунный прожектор. Задание для звукорежиссёра – музыка маленьких экзотических гитар (акустика). Музыка, завёрнута в тишину. В то же время слышна близкая зима, грядущий снег. Замечание (единственное) для Господа актёра: «Бог играет кто на чём».

Великолепное «либретто тишины», невозможное в загонах безмолвия, оказалось возможным, когда «родина горчит», когда «уйдёт земля, останется ландшафт». Дух Н. К. всплывает в эту тишину и зависает в ней, и слова его «останемся одни — останемся одни» раскачивают мглу тишины. Но душа не согласна, она протестует и взывает: «оставь прекрасную, как нежность, обречённость — оставь полынь-слова, молчи — оставь — молчи». Так оно и исполнилось: «либретто» прописано, оставалось дождаться свершения прописанного и удалиться в реальную ТИ-ШИ-НУ иного мира… Ныне ОНА там…

Стихотворение антипространственное, временное, сентиментальное, антисентиментальное. Тёплое (в отличие от «холодного»). От него хочется свернуться калачиком, и тепло спать под байковым надеялком в красно-белую клетку из советского детства (потому что во весь рост взрослому человеку под детское квадратное не вместиться, подростковому человеку – и то приходилось сворачиваться). Вернуться совсем…
Время – главный герой. Его здесь два раза. Первый раз – «большое умница», второй раз – «большое скромница». И тем не менее, оно – маленькое. Это малый круг кровообращения (кровомиграция) – потому что речь идёт о маленьком личном ощущении. Стихотворение автобиографично. В нём история моей последней (десять лет назад) поездки в детство, в чудесный (наверное) посёлок Бреды. Такой вышел бзик, что «сел и поехал». Приехала я тогда с конкретной целью – она в названии (в скобках), а по пути с вокзала оказалась во дворе родной школы. И «вечер выпускников» отлично состоялся. В одного. А вообще он был на следующий день (и, клянусь, был в точности таким, на каком я побывала в себе заранее), но я в это время уже ехала в обратном поезде. Потому что получила то, за чем… А задумку-зарубку-занозку, что это надо написать, носила долговато.
Ещё здесь есть для меня вкусность. Вернее, она предполагалось, но отменилась и заменилась. Это о строке «небо, тоска, спецназ». Второй запятой там не предполагалось, но автор была не-вни-ма-тель-на и зевнула момент корректуры. Так не стало тоски спецназначения (в «книге рыб» она вернулась), зато в текст десантировались одноимённые войска…

И вот — «Кукла Бога»! Презентация книги. Читаем, учим! Кроме меня, с заданием выучить наизусть хотя бы одно стихотворение Натальи Карпичевой справился, кажется, только Лев Ферштер.
Когда Наташа подписала мне авторский экземпляр «Куклы Бога», я задала ей вопрос: «Почему так сложно написано?» Ответ последовал моментально: «Дальше будет ещё сложнее». Так и случилось...

«Было, знаешь ли, время рассеять камни…»

Поэзия Наталья Карпичевой плохо вписывается в стандартные формулы «продолжает традиции». «несомненным новаторством» etc. Кроме того, ее стихи никак не втиснуть в рамки женской литературы, хотя назвать их, а-ля Ахматова, творениями «поэта» тоже не получается. Возможно потому, что это — настоящая поэзия, которая всегда оригинальна и никогда не соответствует шаблону.
Конечно, при желании, мои слова нетрудно оспорить, указав на пастернаковские аллюзии, сельвинские влияния, цветаевские интонации и ахматовские настроения, благо в произведениях Натальи Карпичевой они, действительно, имеют место быть:

ничуть не приближая воскресения,
когда бы знать, какого, где, когда,
каких цветов и из какого семени
растут стихи, не ведая куда.
«Сначала дышишь»

Только стоит ли перечислять примеры, чтобы доказать очевидное: связь с традицией имеет мало общего с эпигонством.
Стихи Натальи Карпичевой откровенно ориентированы на лучшие образцы отечественной поэзии. Безусловно, не последнюю роль здесь сыграло основательное филологическое образование, серьезная научная работа (пусть и в области малой прозы). Однако среди обладателей ученой степени по литературе виршеплетов море, а поэтов — по пальцам пересчитать. Виртуозный (вот, мол, как я умею…) словесный эквилибр Льва Лосева, профессионально выверенный стих Юрия Полякова, бесспорно, стоят на несколько порядков выше любительских сочинений, но за душу если и берут, то далеко не всегда. А вот строки Натальи Карпичевой наоборот.
Она пишет то ли о происхождении языков, то ли о человеческих расах, именует Игдразил «мировым деревцем», и вдруг распахивается какое-то иное, но точно не утопически-блаженное пространство:

Да только солнца арбуз возьми да и тресни.
Три человечества вышли из-за холма
................................................................
А дальше — всё больше стёрто
................................................................
Первое — строит дома поющему песни.
Второе — поёт песни строящему дома.
Третье — грустит о четвёртом.
«Давным… Когда солнце ещё было в завязи зелено…»

Поэтический язык автора не назовешь простым, он бывает довольно прихотливым и явно не стремится следовать заветам кларизма:

Любовь не терпит — терпит пустоту —
Прозрачная, оставленная, настежь.
И на крючке коротких амплитуд
Вполтишины её напрасны снасти.

Вполголоса угадывай её
Прохладное глухое имя-пламя,
Чтоб Бог пришёл и глянул в окоём,
Да так и замер.
«Незваный дождь не хуже, чем любой…»

Встречается звуковая игра, но она никогда не идет ради самой игры:

так и пишем на отмытых, обезжиренных скрижалях.
утро выйдет из тумана, острой прелестью зарежет.
кинуть горсть солярной пыли в талый воздух… побежали.
помни обо мне… не помни… но, пожалуйста, пореже.
«Бачата»

Стандартные формальные приемы (оксюморон, к примеру) служат не украшением стиля, а подсвечивают мысль:

Вы всегда с ним играли в молчанку и в бытиё,
Но опять же и не попрощались, и не обернулись.
И прошло за окном чередою запутанных улиц
Одиночество старое доброе злое твоё.
«Одиночество».

В том же ряду, надо заметить — весьма умеренная, игра графическими средствами:

ходит-бродит след в след умышленная речь,
та_же_там_же, зацикленная, сиречь
неказистая, как весна, а тебе с тобой
эта дикая одомашненная боль.
«…И плакать»

Отдельная тема в творчестве Натальи Карпичевой — божество и человек. Казалось бы, здесь давно нельзя сказать ничего нового, все тропки хожены-перехожены: отечественная словесность постаралась. Но, вчитываясь в строки стихотворения «Кто спаян из мгновений, да обрящет...», понимаешь — далеко не все:

Кто спаян из мгновений, да обрящет.
Замрёмте. И ничто не повторится.
И ты, и ты… что твой раёшный ящик.
И Тот, что с нами был (и зверь, и птица).

И Он, и Он… засим, его созданья,
И мы, и мы… чудны среди и впрочем,
Привычные (привитые) с годами
В один живой неизъяснимый прочерк.

Все знакомо и одновременно нет. Театр господа Бога оборачивается «раешным ящиком», остановившееся мгновение апеллирует к Фаусту (или анти-Фаусту?); дела Господни, хоть и чудны, утрачивают уникальность, после чего, уже привычно внезапно, аллюзия, отсылающая к истории о Шиве и кузнечике, но с новым финалом:

И я, и я… Малейший человечек
За пазухой. И если же, то ну же
..............................................................
И снег идёт и падает, как вечность.
И мир тихонько спит, перевернувшись.

Создатель всего сущего для автора не абстрактная сила, не просто некто, неназываемый по имени, создатель света и тьмы. Он, скорее, великий фотограф, светотени в работах которого далеко не всегда служат воплощению беспримесной радости:

Вообрази, теплеет тишина,
И шёпот плёнки вдолгую сулит.
Фотохудожник с чистым взглядом над-
мирным повторяет сквозь нули:

И пятна света, полутени тьмы,
И стайку дней, и стынет воркотня,
И фото-жизнь, в которой фото-мы…
Но без меня.
«Какой же Бог не любит пошутить…»

Последние строки, к несчастью, сегодня звучат пророчески. И здесь я позволю себе прервать разбор «Стихотворений из восьми книг», чтобы сказать несколько слов о феномене «финального текста».
Многие поэты провидят свою судьбу. Этот факт не требует доказательств. Гумилев и Блок, Лермонтов и Есенин, при желании у каждого из них можно найти подходящие строки. Но финальный текст —все же нечто иное. Он не связан с датой физического ухода, и создать его может только настоящий поэт, поскольку только настоящему поэту ведома точка, после которой для него начинается из света в сумрак переход. Создание финального текста проходит трудно, ведь за ним — крутой поворот, грядущая переоценка ценностей и даже гибель авторского мироздания. Вспомним знаменитое блоковское: «Молчите, проклятые книги! / Я вас не писал никогда!», — предвосхитившее трагическое завершение лирической трилогии.
Финальный текст Натальи Карпичевой лишен блоковской экспресии, мужественной бесстрастности Гумилева или цветаевского надрыва. Она просто, раз за разом, подводит некую черту:

Было, знаешь ли, время рассеять камни.
А теперь посмотри, красота какая
Между нами, охотниками-рыбаками,
Свет молчит, тишиною не умолкая.
«Как мы там без тебя? Жизнь, вторая, третья…»

Она просто принимает неизбежность печального перехода:

где наша так сказать не умирала
на юго-постигаемом Урале
в непостижимом до черты вранья
чего бы мы в кредит ни проиграли
ещё немного вариаций Рая
и до Его востребования
«Этюды и ноктюрны»

Хотя могло ли быть иначе, если задолго до «Этюдов и ноктюрнов» она уже спросила (нет, не бога — ангела-хранителя):

Как же получилось, как же сталось —
Ты не сохранил меня, пернатый?
«Ангелу-хранителю»

И ответ был в самом вопросе…



Отрывки из рецензии на книгу «Стихотворенья из восьми книг» (2026 год)