Воспоминания

У меня есть ощущение, что с миром что-то происходит: какой-то раскол, трещина. Я подумала, что есть люди, которые закрывают эту трещину собой — приносят себя в жертву ради того, чтобы жило человечество. Есть выражение "адвокаты человечества": Бог прощает нам всё, если находит хотя бы одного праведника. И Наташа — она из них. Бог может многое простить нам только потому, что на земле была Наташа: она защищала нас и закрывала собой этот страшный разрыв, существующий в мире. Так всегда бывает: если ты истинный поэт, трещина мира проходит через твое сердце.
Что дальше? Есть выражение: "Жизнь кончилась и началось житие". Это о нас».

Слова, сказанные на поминальном обеде Наташи (на 3 день после ее ухода).

К середине 1990-х гг. вокруг Ю.Ф. Ильясова образовался круг талантливой студенческой молодежи [Юрий Федорович Ильясов (1950-2012), российский поэт, руководитель ЛИТО в Магнитогорском гос. пед. институте].
На пятом этаже, где базировался филологический факультет МГПИ (декан д-р пед. наук Пономарева Л.Д.), в 536-й аудитории можно было послушать новые стихи студийцев Ю.Ф. Ильясова, порой там разгорались горячие споры, а заседания поэтов затягивались дотемна.
Юрий Федорович являлся наставником Натальи Карпичевой. Н. Карпичева подчеркивала в своем наставнике особое чувство ответственности за поэтический дар и главенство темы учителя и ученика в его творчестве.
Позже под руководством д. филол. наук, проф. М.М. Полехиной, в рамках регионального направления Лаборатории литературоведческих исследований, благодаря энтузиазму талантливых литературных критиков - канд. филол. наук Н.Л. Карпичевой, доц. Т.А. Таяновой было создано благодатное научное, художественное пространство для творчества одаренной молодежи.

Как-то я её спрашиваю: «Наташко (так мы друг друга называли всегда — Ноташко и Анько), а ты хоть ешь что-нибудь существенное?» Я-то на маминых харчах всегда к ней в общежитие сытая приходила, только со сладостями. А она тогда как раз с прозой экспериментировала — «Роман с рассветом» писала. Говорит: «Да ты знаешь, когда я пишу, я ни есть, ни спать не могу. Поток идёт, и я не могу прерваться».
Тогда я впервые столкнулась с этой оборотной стороной творчества. Физическое тело уходит на второй план, на первый выходит что-то… Наверное, то самое божественное озарение.

С той встречи 2010 года, по сути, и начался новый отсчет времени. Работая над видеопрезентацией к книге стихов «Палеонастоящее», я придумал название цикла для будущих книг, предполагая писать и далее в ключе истории, назвав этот цикл «Фантастика человека». В итоге я ушел с головой в кино, не написал более ни одной строчки, а Наташа взяла название цикла для своих книг, написав их в итоге пять.
Между нами уже никогда не было той пустоты, что свойственна человеческому общению. Иногда, правда, Наташа слишком уходила в себя (казалось, она не понимает меня), но вдруг оживала продолжением моей мысли — непостижимо точно и глубоко. И так мы шли вместе — от слова к слову, от образа к образу, от действия к действию. По сути, с той самой первой встречи Наташа стала моим камертоном и музой, а я для нее почему-то стал художником (так она называла меня первые годы). Поэзия, кино и безмолвие, необходимое для рождения чистого вещества слова, связали нас в один неделимый атом. Из таких вот атомов и начали появляться на свет все дальнейшие наши проекты: видеопоэзия, кинофильмы, кинофестивали, в том числе «Видеостихия»…

Она тогда училась в аспирантуре, я — на студенческой скамье. Мы вышли курить на парапет, и Наташа пошла в буфет. А потом и я пришла. Она не ела. Что-то набрасывала в блокнот, встала и пошла просто ходить по коридору. Потом села.
Я читала очень много её черновиков — они были уже готовы к публикации. Писалось это в трансе, в ходьбе и в ледяном стекле зимы, к которому она прижалась лбом. Стихи рождаются просто, но стоят дорого.

На заседаниях Союза писателей России мы периодически встречались в разные годы. Она всегда мало говорила, но каждая фраза была очень ёмкой, веской — и за счёт умения владеть голосом, и за счёт сдержанных жестов, и за счёт смысла, в который Наташа умела вплетать игру слов. Её знание русского языка поражало. Это был автор, который жонглировал смыслами, звуками, выплетал из слов такое, какое никакой другой бы не смог. И в жизни она говорила часто так — хоть записывай за ней.

Из последнего, что вспомнилось: в 2024 году Ирина Кияшко по моей наводке позвала её напечататься в альманахе «Камская пристань».

— А это не больно? — спросила Наташа.

И шутка вроде, но в текущем времени столько за этим ответом, что даже улыбнуться сил не хватит.

Чудно и чудно название сборника «Зама понарошку..». Им акцентируется то, чего так мало в книге: детскость, мягкая улыбка, заключённые в слове «понарошку», это просторечие настраивает нас на простое, неважное, неподконтрольное сознанию мышление сердцем, интуитивное выговаривание, а не осознанный поиск слов. Стихотворение на обложке в прямом смысле слова вне, за пределами сборника (как строчка «судьба вызывает на бой» – словно за пределами этого стихотворения). Представить, что его написал поэт, сотворивший «И кому нужно небо…» или «Заставляют мечтать» – очень трудно. Всё равно, что подумать будто строки: «Прижалась к окошку зима понарошку // И шлейф бело-нежный несёт за собой…» – написал М.Ю. Лермонтов или Ф.И. Тютчев.

Первое, что сразу же привлекает внимание в стихах Натальи – и густота, которая к тому же имеет явное формальное выражение. Звуковые и смысловые, морфемные и словесные повторы, тавтологии и плеоназмы – мотивированные и немотивированные, просчитанные или внезапные, появляются в её стихах очень часто.
Во-вторых, для Натальи существеннее не растворить слово, а поместить внутрь янтаря мысли, закрепив вожделенный знак, подтвердив и утвердив его найденную и искомую неизменность.
Третий вариант объяснения – это буквальный перевод слова плеоназм на русский с греческого – «преизбыток». Есть ощущение, что для поэта важнее пересказать (в значении преизбыточно рассказать), нежели недосказать. Повтор, тавтология, плеоназм – это способ усилить смысл сказанного. И это усиление в её художественном пространстве срабатывает лучше, чем так любимые всеми поэтами метафоры, олицетворения, эпитеты и сравнения.
В её текстах мало «неуверенных» вводных конструкций: «Может быть». «Возможно». «Быть может»…». Чаще перед нами выношенные решения, продуманность и окончательность формулировок. Натальина книга – книга парадоксов, неожиданных и странных открытий и откровений, мнений и суждений, резко расходящихся с общепринятым, со здравым смыслом.
Мысль поэта-аналитика работает настолько интенсивно, упрямо, катаржно, нервно, что кажется, будто каждое стихотворение – это сложное уравнение. В нём есть и запись задачи, и свои неизвестные, и поиск значений и смыслов, и решения.
Её уравнение решается здесь и сейчас в режиме реального времени (совместно с читателем) без остановки и без надежды на ответ, некое принципиально невыводимое число ПИ, которое всё-таки зачем-то необходимо найти.

После первой публикации стихов Наташи Карпичевой в 3-м томе Антологии современной уральской поэзии, мы встретились, и я её не узнал, потому что на тех фотографиях, которые она мне прислала для книги, была какая-то другая, совсем молоденькая девчонка, а вживую передо мной предстала молодая женщина с пшеничными волосами, с лицом, покрытым какой-то пыльцой, то золотистой, то слегка сероватой (в зависимости от освещения) и с голосом, на котором можно было поскользнуться, если бы он вдруг замёрз, упал и разбился. А потом она стала счастливой и вышла замуж за поэта Игоря Гончарова. И уже через годы мы с Мариной Волковой приехали к ней в больницу, чем она почему-то была сильно смущена. Мы вышли на воздух. Стояло лето. Тепло. Наташа в неброском, но очень ей идущем халатике, тонкая, невесомая вся в серо-золотистой пыльце сказала всего три или четыре фразы. И снова прошли годы, её стихи появились уже и в четвёртой антологии. Я издалека следил, чем они с Игорем были заняты, но и только. Потом Марина Волкова стала мне иногда рассказывать, что Наташа болеет, а Игорь за ней ухаживает. И наконец, как всегда «вдруг» позвонила с фразой: «Умерла Наташа Карпичева». Уже подготовленный чередой смертей близких мне людей, я принял это известие разве что только вздрогнув. Перед глазами ненадолго засверкали серо-золотые мушки и пропали.

Всё забудется. Абсолютно всё, а то, что не забудется, то будет переиначено, переписано так, что, считай, забудется дважды. Забудут и Наташу Карпичеву, но не при нашей жизни. Точно, что не при нашей...

2014-й. Гуманитарный университет Магнитогорска закрыт. Вернее, влит в МГТУ. Я предлагаю Наталье Леонидовне место заведующего отделом литературного краеведения. Архивариусом литературной Магнитки Наталья не стала. Она спокойно, но веско сказала мне однажды: «Мне это не интересно».
И случилось много нового, впечатляющего. Наташа Карпичева сменила вектор работы библиотеки по литературному краеведению. Ее проект «Библиовидение» получил много направлений. Зал «Ретро-кино» позволит создать при библиотеке Центр визуальной культуры. Первой ласточкой в этом направлении стал предложенный читателям-зрителям социальный ролик режиссера Игоря Гончарова «Они не подведут», снятый на основе повести Бориса Васильева «А зори здесь тихие…».
Старожил «Люгаринки» Маргарита Шевченко вскоре напишет: «В 2014 году Клео и Мельпомена – музы истории и театра – прочно обосновались в библиотеке, приведя с собой младшую сестру – музу кино – в лице новой сотрудницы библиотеки Наташи Карпичевой. В течение года здесь шла работа над историко-художественным  фильмом «Гидра» с участием актёров магнитогорского драматического театра. Автор фильма – читатель библиотеки, поэт и режиссёр И. Гончаров, соавтор – библиотекарь Н. Карпичева. В их активе также "Видеостихия" – несколько видеоклипов на стихи магнитогорских поэтов».
Да, инновации программы «Магнитогорск литературный» были высоко оценены. «Люгаринка» - стала лучшей в области! А позже состоялся выход на международный уровень – конкурс-фестиваль видеопоэзии «Видеостихия». Наталья работала на износ, будто знала, что времени у нее мало.

Как-то, листая сборник, подаренный Наташей, я наткнулась на строки, которые словно подсветили ту самую нашу лабораторную тишину, когда мы работали над рукописями: «Забираясь под рёбра небу, колокола / Воздух делают тоньше, временней и отзывчивей / И немного нужней». Вспомнила, как Наташа сидела за соседним столом, склонившись над текстом, и в комнате стояла та самая звенящая тишина, когда воздух становится тоньше и отзывчивей - будто всё пространство вслушивалось вместе с нами. Её сборник «… когда я была большой» (2011) после того разговора открылся для меня совсем иначе - за каждым словом встало её личное, выстраданное умение смотреть на мир глазами девочки, которая «… одна на всем земном хрустальном шаре».

Я помню: шла в нашем вузе, и навстречу мне — Наташа. Я про неё тогда знала. Пиетета никакого: я и она, обе авторы. Но на меня волна такой мощи хлынула, что я пошатнулась. От женщины, которую никогда не заметишь. Она сияла.
После мы видались время от времени. Она — холод камня, если тронешь её извне. Она сияла и чуяла каждого. Её первая любовь пережилась, а вторая осталась.

Осознание без ума. Многомерное мышление. Любовь, которая человека определяет и не обозначает… и которая живет на чувственном уровне. Отклик на эти стихи – это нахождение себя. Честность перед самим собой, после поиска себя в стихах. Поиск чувственный – самый важный поиск. Ответ на него – нахождение общего начала.
Если случается интуитивно распознать себя, тогда и слезы случаются.

Думаю, до этой первой встречи мы с Наташей все же виделись. Все-таки обе с филфака. С пятого – самого высокого в МаГУ – этажа. Элита, начитанные, воздушные, возвышенные, неотмирные. Все это я, конечно, с иронией говорю, но, если честно, Наташа была именно такой. На полном и абсолютном серьезе. Вот только в день нашего знакомства, свершившегося по инициативе Галины Борисовны Петровой*, она произвела на меня совсем другое впечатление. Если совсем коротко – сонный ребенок (или медлительный и спокойный ребенок, что само по себе оксюморон, но большие поэты, как известно, складываются из противоречий и противоположностей).
Вернусь к Галине Борисовне. Наташу она опекала и как старший друг, и как мама, крестная мама. Причем не думаю, что взяла она ее под опеку из-за слабости, детскости или неприспособленности к решению взрослых вопросов. Причина была иной. Она видела в Наташе нечто большое, сильное, важное, что стоило и опекать, и жалеть, и защищать.
И вот на кафедре русской литературы ХХ века, где мы обе тогда работали, Галина Борисовна сказала мне, что надо съездить в больницу, навестить Наташу. Это была просьба-совет. Я, кажется, тогда возразила: «Мы же незнакомы». Перечень доводов не помню, но главные таковы: она одна, она болеет. Какие еще нужны слова? Еду. Перед парами (первое неудобство). Туда, где почти не бывала раньше, неизвестный мне район трестовской больницы (второе - еще более - явное неудобство). Виляю-петляю по больничным коридорам. Третье неудобство – самое большое – мы не знакомы, а надо что-то сказать. Думаю, первые мои слова были приветами от кафедры и жалкими попытками объяснить, почему вместо вкусняшек и полноценной еды я привезла клоуна. Да, яркая (как будто только из балагана) игрушка. Наверное, мне показалось, когда я принимала решение подарить ей этого веселого человечка, что улыбки лечебны.
Кстати, всю нашу первую недолгую встречу она улыбалась. А что говорила, не помню. Это была очень открытая улыбка. Детская. И в то же время внимательная. Понимающая каждое слово и неслово. Понимающая глупый подарок и странный визит-знакомство. Все понимающая!

Стук клавиш печатной машинки и запах тонкой желтоватой писчей бумаги — вот что мне сразу вспоминается, когда я вижу какое-нибудь стихотворение Наташи из первых двух сборников. Бумага была именно тонкая и именно желтоватая. У нас в вузовской редакции (МаГУ) были многолетние запасы, которые мы всё никак не могли дотратить. Плотная и белая шла на официальные дела, а для личных целей брали старую.
Юрий Ильясов, глава литобъединения МаГУ, приносил её тетрадки, читал вслух то, что понравилось и зацепило, делал пометки. А потом давал всё это мне — превратить из рукописей в печатный текст. Я вставлял лист, вглядывался в почерк и начинал колотить.
Так у меня и стоит перед глазами это до сих пор: «Тишина несовместима (тук-туду-тук-тук-тук) с барабанной перепонкой (тук-туду-тук-тук-тук). Подавай ей сладких песен (тук-туду-тук-тук-тук), но не крик, не вопль, не стон (тук-туду-тук-тук-тук)». Это, кстати, моё любимое стихотворение у Наташи.
Все стихи из первых двух её сборников прошли через мои пальцы. Я был проводником между ними и печатным листом.

Эти стихи Наташи Карпичевой я читала 21 марта 2011 года в 311-й аудитории лицея при МаГУ. Тогда это был первый Таяновский поэтический вечер, приуроченный к Всемирному дню поэзии. На столах были разложены подборки новых текстов Натальи, а у меня с собой был её сборник «Разговор с рассветом» и выбранное оттуда стихотворение, созвучное моему настроению. Иначе зачем учить стихи?
Я и не собиралась выступать, но это был вечер-бенефис Карпичевой. Сидевший рядом поэт Сергей Рыков буквально подстёгивал меня. Кто фотографировал тогда — не знаю, не помню, но фото с жёлтенькой книгой в руках сохранила. Сама Наташа в тот день была очень скромна, даже застенчива.

В минувшем году в российской словесности, в поэзии, появилась строка: «Русский язык ворочается в русском небе». Появилась дважды в стихотворении Н. К. под, казалось бы, неподобающим названиием — «Ещё цветочки». Первый раз — «не помещаясь под детское одеяло», второй — потому что «звёзды считают» и они «слетают». Я бы не отнёс подобное к игре парадоксов, которой автор не чурается, добиваясь удивительных словообразов для неведомых читателю сущностей и понятий… Да будет сие так…

Но я о СТРОКЕ, о её несомненно провокативной национальной суверенности, вложенной в понятие-определение «русское небо». Мы осознаём, что оно даже не метафорично, и в этом плане его можно оспорить и даже не принять… Но когда в нём начинает «ворочаться русский язык», вспоминайте небесную поэзию Пушкина и Лермонтова («В небесах торжественно и чудно, спит земля в сияньи голубом»), Есенина и Рубцова («Ранних звёзд мерцание»), Фета и Заболоцкого («Пунцовое солнце висело в длину, и весело было не мне одному»), Анненского и Маяковского (о звёздах, которые зажигают те, кому это нужно). Вспоминайте народные русские песни поднебесного звучания; вспоминайте молитвенные песнопения церковно-монастырских хоров от Крыма до Соловецких островов, от Валаама до маяка на мысе Дежнёва…

Но вернёмся к строке, к её совсем не эпическому слогу. К слову, которое скорее из лексикона для тяжеловесных, массивных понятий — они, как правило, «ворочаются» в замкнутых контурах. Но не наш русский язык: многослойный, гибкий, живучий в самых запутанных состояниях; язык трудяг и поэтов, стариков и детей, язык более земной, нежели небесный. В небесах ему тесно — вот он и «ворочается».

И последнее, хотя с него начинается стихотворение: о «цветочках» так говорят, не сомневаясь в «ягодках» впереди. Это о грядущем русском языке, о его нарастающей мессийности в общении не только разноязычных народов, но и обычных людей, человека с человеком: «когда ты идёшь выносить вести, взвешивать север, вынашивать юго-запад».

И самое последнее: думаю, этой строкой автор войдёт в анналы русской словесности…

Из автобиографии для «Антологии уральской поэзии»

Магнетизм пера и слова более-менее отчётливо я ощутила в возрасте 14 лет, каковое обстоятельство совпало с первым школьным чувством и поисками изъяснения и объяснения с предметом дыхания и самой собой. И предмет дыхания и чувства со своей одиннадцатиклассной высоты (о чудо!) полюбил… стихотворение, а не стихотворицу... Дальнейшие же мои успехи на отчаянном и негаданном поприще прошли в сопровождении и при одобрении многих и многих Учителей (и не только литературы), с которыми мне необычайно всегда везло, за что им всем громаднейшее спасибо. А ещё спасибо Творцу за то, что всё же есть такая профессия – книжки читать (!), поправляя на переносице самые настоящие близорукие очки.

Были у нас с Натали мероприятия постоянного посещения: парад на 9 Мая возле администрации города и фестиваль музыки и моды «Половодье». Обычно он тоже возле Курантов проходил, а мы там любили гулять.
Никогда мы с ней не говорили о том, кто и как из родных принимал участие в Великой Отечественной войне — просто покупали гвоздики и шли. Смотрели наш скромный парад, в толпе брели к монументу, старались вручить цветы именно ветеранам. Фотографировались. Дни обычно были погожие.
В отличие от «Половодья». Как говорится, как вы яхту назовёте… Всегда в этот день хоть немного дождя, но выливалось. Мы с Натали не сказать чтобы модницы — скорее, ценительницы прекрасного и необычного. Разговаривали мы с ней о том, что мода — это сиюминутное, а мы — про стиль. Как определить Наташин стиль? Наверное, тот самый «свободный художник». Поэтому на «Половодье» цепляло нас то, что выходило за рамки привычного: коллекции а-ля «вырвиглаз». И музыка на мероприятии всегда была «не такая». А Наташа очень наслушанная была и постоянно пополняла свой музыкальный багаж.

Моя первая личная встреча с Наташей Карпичевой состоялась в день её приёма в члены Союза российских писателей. К тому времени поэтический талант Наташи - тогда ещё студентки - был уже признан мэтрами литературы Магнитогорска Юрием Ильясовым, Риммой Дышаленковой, Александром Ерофеевым и др. И меня поразили и очаровали скромность и даже застенчивость девушки, её самоуглублённость и в то же время тёплая готовность к общению.

Несколько лет спустя мне довелось работать вместе с Наташей в читальном зале библиотеки. Будучи кандидатом филологических наук, она много писала о творчестве магнитогорских поэтов. Её статьи и выступления всегда отличались глубиной анализа, меткостью характеристик, тонким чувством поэзии собратьев по перу. Это же чутье талантливого человека проявлялось и в другой сфере её деятельности - участии в создании художественных и документальных фильмов совместно с соратником и единомышленником, магнитогорским режиссёром Игорем Гончаровым, который называл Наташу «творческим камертоном». А ещё до организации ими первого в стране фестиваля «Видеостихия» Наташа стала автором проекта «БиблиовИдение», где стремилась объединить два вида искусства для усиления эмоционального воздействия поэзии. В этом проявилась ещё одно её качество - креативность. Итак, поэзия, кино, литературоведческая деятельность - свидетельства масштаба таланта Натальи Карпичевой.

Но поразительна и многогранность личности Наташи. Стойкость, воля в ней сочетались с мягкостью в общении, сильный интеллект с поэтическим восприятием мира, эмоциональность с благородной сдержанностью. Такой мы видим и её поэзию. Именно эти качества сделали её личность уникальной, неповторимой, а поэзию самобытной, идущей от сердца к сердцу.

Наталья Карпичева – поэт-парадоксалист. В её стихах преизбыток намеренных паралогизмов, которые выявляют противоречивое переживание жизни. В её художественном мире поражает абсолютное неразличение синонимов и антонимов; и очень трудно провести грань между постмодернистской игрой смыслами и поиском новых смыслов. В карпичевской поэзии понятие «лабиринт» не совсем постмодернистское, как и её парадокс, который рождён, с одной стороны, желанием найти окончательный ответ, окончательную формулировку смысла и знания, произведя пограничный анализ мира, а с другой - жаждой совершить побег от всякой однозначности.
Пребывать в бытии, обладать пониманием своего бытия, иметь отношение к своему бытию – своей сущности – вот к чему экзистенциально устремлена лирическая героиня – постоянно и повсеместно. Но постичь смысл бытия в себе и себя в бытии не помогут ни вопросы, ни ответы.
Вера и надежда постоянно соседствуют с темами обмана, маски, лжи, фальши. Ведь веря и надеясь, всегда рискуешь ошибиться. Вера в «манну» и ожидание «удара под дых»
Ложь в трактовке Натальи – это не утешительный обман, не иллюзионизм и даже не антоним правды, а «заменитель веры», т.е. «безверье». И она, буквально продираясь через «фальшь истины» и «правду лжи», идёт по нечеткой «грани-границе» между модернизмом и постмодернизмом, продуцирующими соответственно поиск истины и поиск заблуждений (иллюзий, обманов). И к их диалектическому единству всё же не приходит. Вместо него – перед нами очередной паралогизм: «Теперь я знаю: ложь – это всё на свете, // И вычисляю: правда – всё остальное».

Это был год, наверное, 2019-й. Наташа с Игорем приходили вместе на собрания Союза, я видела их часто разговаривающими у «Радуги вкуса». Игорь решительно казался мне «вообще не тем для Неё».

Но однажды — может, они были после ссоры, я не знаю — избегали друг друга, прямо расходясь энергетикой и волнами. И вдруг одновременно и Наташа к нему шагнула, и Игорь — к ней. И они просто друг на друга смотрят в коридоре «Люгаринки», а Наталия Михайловна уже встречает ЛиТОвцев, а я сбегаю курить, потому что там — очень настоящее что-то, и личное, и творческое тоже.

И у Наташки волосы выкрашены в совершенно ужасный светлый цвет, и солнце на них падает, и она вдруг светится. А у Игоря, который её касается за руку, а потом — за плечо, руки светятся на мартовском закате волшебным и правильным. И два человека стоят, и между ними — никого больше. А потом — творчество, творчество, творчество.

Я на втором курсе была, и Шулежкова затеяла какой-то большой праздник. Меня, Таянову и Карпичеву потащила стихи читать. И всё бы ничего, но нас поставили на каблуки, чёрт-те во что нарядили. А софиты дико старые и жарят как в бане. Мы стоим потные, на каблуках шатаемся. Еле слезли со сцены, пришли в буфет, купили мороженого и самой холодной минералки. Наташа шутила, что даже поэтам совсем не романтично приходится потеть.

Наташина каморка в общежитии. Натали сама нарисовала на стенах то, в окружении чего ей на тот момент было комфортно жить и творить. Что-то в чёрно-розовых тонах, популярных тогда у субкультуры эмо: чёрная кошка, луна, тёмные изогнутые ветви, паук в паутине. Так мне вспоминается. Обстановка аскетичная: стол, заваленный бумагами, книжная полка, кровать, электрочайник.
Вот и чаёвничали с ней. Пирожные да шоколадки ели. А я душу изливала: какие-то у меня тогда первые любовные терзания были. Дичь творила. А Натали никогда не осуждала. Слушала, жалела.

Мы ничего не придумывали специально: казалось, идеи витали в воздухе, а нам с Наташей просто оставалось их взять из него. Авторство наших проектов никогда не подлежало делению на два. Это очень похоже на работу цилиндров в двигателе, когда очень трудно различить по отдельности такты. Кино, например, началось для нас с документального фильма «Дело № 4917, или Вариации на тему пустоты», посвященного магнитогорскому поэту Борису Ручьеву, в котором Наташа сыграла главную роль.
Сначала, правда, поэт Александр Павлов поведал мне историю ареста в 1937 году Бориса Ручьева, вычитанную им в книге Игоря Непеина «Палачи и жертвы».
— Понимаешь, — негодовал Павлов, — получается, что он сам подписал себе приговор.
— Об этом нужно снимать кино, — возмущенно вторил я. — Иначе никто не узнает правды.
Потом я накидал идеи сюжета в комнате Наташиного общежития, а она в ответ на них загоралась или не загоралась всем своим существом; я по ее реакции отсеивал все лишнее и брал лучшее. Это был наш первый опыт сотворчества и успех. Шел 2013 год. Когда фильм состоялся (сегодня, правда, он кажется мне непростительно небрежным), нам с Наташей стало ясно, что кино — это наша тема. И мы пошли снимать полный метр на фотоаппарат — фильм «Гидра», посвященный пограничной оренбургской казачьей линии (по очеркам Никандра Бухарина, XIX век).
С нами была та самая одержимость, свойственная прыгнувшим в океан, но еще не знающим, что они не умеют плавать. Собственно, где-то там, на глубине, и рождалась наша киностудия «Танго-дизайн», давшая в итоге начало Культурному центру «Век».